Жертвуй!

— Ха… Ха… — я судорожно дергаюсь, пытаясь ещё раз издать вопль, полный наслаждения и щекотящего все внутренности удовлетворения, но вместо него выходит невразумительный сип. Я падаю на четвереньки. Слюни текут. Как же я жалок, хотя момент воистину прекрасен.

Внезапно он замер, устремив свой взгляд прямо на меня.

И я тоже поднял голову и взглянул на него, нервно хихикнув.

— Человек. Ты омерзителен и глуп. — его слова меня не задевают совершенно, но кажется я понял, что он имеет в виду. Огонь, который предназначался для тощего человека, теперь по-предательски окружил и меня с Лу, собираясь вот-вот заставить меня вопить уже не от удовольствия, а от боли и страха за свою жизнь и за жизнь девушки.

Словно ледяной водой меня окатило, и я очнулся.

Очнулся, но слишком поздно — огонь уже окружил меня, даруя мне своё горячее и обжигающее дыхание. Назойливый язык пламени скользнул к моей лодыжке, но я, топнув ногой, уничтожил его попытки подобраться ко мне ближе. Но таких языков было множество, и с каждым из них справится я был не в силах.

Вот до чего докатился, балбес.

— Рикки… — просипела девушка, приоткрыв глаза. — Рикки, ты здесь?…

Я, отмахнувшись от приближающегося пламени своей рубашкой, упал на колени и понял, что всё это бессмысленно. Уверен, что в моих пустых от горя и от приближающего сумасшествия глазах отражение языков пламени выглядело очень красивым и завораживающим. Не знаю, почему, но именно эта мысль меня сейчас будоражила больше всего.

У меня едет крыша.

— Я здесь, Лу.

Девушка словно не замечала бушевавшей вокруг нас стихии, словно не чувствовала на себе его прожигающий взгляд.

— Хорошо, что ты здесь. — прогундосив это, Лу шмыгнула носом, что красноречиво говорило о том, что она вся в слезах. Рубашка, которая являлась моим последним оружием и защитой от огня, загорелась у меня в руках, и я поспешил её затоптать в земле.

— Да, — я, чувствуя дрожь в коленках, упал рядом с ней на землю. Осталось дожидаться мучительной и жуткой смерти.

Огонь, больше не имея преграды, разросся. Я подумал о том, что мог бы схватить Лу и, посадив её на плечи, попытаться выбежать из этого адского круга, но понял, что и это бесполезно. Девушка вновь закрыла глаза, словно решила уснуть, чтобы не чувствовать боли, и крепко сжала мою кисть, а я, словно действительно мог защитить от неизбежного, обхватил её, прижав к себе.

Горячо.

Жарко.

Всё пылает.

Я в последний раз кинул взгляд на темное ночное небо, которое всегда будет молчаливым и спокойным, что бы ни произошло на земле. Пусть сейчас в этом огромном непроходимом лесу будут гореть вживую брошенные на произвол судьбы парень с девушкой, пусть он, Князь Тишины, который повелевает здесь всем, тоже молча примет огнедышащую смерть, но небо при этом останется безмолвным.

Никто даже и не заметит нашей смерти.

Именно с этой мыслью я, взглянув на белеющее в всполохах пламени лицо тощего и на его тянущиеся в нашу сторону тонкие и ломаные векторы, провалился в темноту, даже не успев почувствовать обжигающей боли.

Пахло дождем, спиртом и табаком

Дышать тяжело.

Я, чувствуя неприятный леденящий всё нутро озноб, непроизвольно вздрогнул и съежился, хотя это мне никак не помогло. Боли не было, только ощущение сырости и пронизывающего холода, который словно сжал меня мёртвой хваткой в своем бледном, ледяном кулаке. По спине пробежали назойливые мурашки, и я еле-еле приоткрыл свои глаза.

В эту же секунду сверкнула молния, освещая мне уже до боли знакомые черты, но уже не пугающие меня: тонкая и длинная шея, бледный овал головы с острым подбородком. Черный атласный галстук и белоснежная рубашка.

Где-то вдалеке громыхнул мой главный страх детства — гром, после чего первые капли упали на мои сухие и потрескавшиеся губы, на мои бледные щеки, на спутавшиеся и лезущие в лицо волосы, на грудь, на шипящие от боли и ожогов руки, на босые и грязные ноги. Холодно.

Он несёт меня на руках? Но куда? И где Лу? Почему я ещё жив?

Я вновь закрыл глаза, тяжело и с дрожью выдохнув. Дождь усилился.

POV Лавриния

В глаза ударил яркий солнечный свет, заставивший меня сильней зажмуриться и отвернуться.

— Лаври, ты уже второй день ничего не ешь. — отец, отодвинув штору до конца, с тяжелым вздохом приземлился на край койки и, кивнув в сторону подноса с едой, с мольбой в глазах взглянул на меня. — Прошу, ради меня. Поешь.

Запах спирта, едкий и до жути неприятный мне, раздражал. Раздражали эти белые стены, белые шторы, потолок, тумбочка, простыня. Раздражала головная боль, капельница, бинты, такие же белоснежные, как и вся эта комната. Но запах был невыносим больше всего.

— Что с Риком? Его нашли? — я проигнорировала просьбу отца, не чувствуя аппетита совершенно.

Папа лишь тихо цыкнул. Покачал отрицательно головой.

— Забудь о нём. Доигрался парень.

Слова отца режут мне слух.

Я знаю, Рикки жив. Он там, в лесу. Я его найду. Я чувствую, что найду его. Я видела силуэт тонкого у себя за окном этой ночью. Это знак. Я должна его найти.