Жертвуй!

Мои глаза, и без того влажные, наполняются подступающими слезами.

Я, моргнув и пустив тем самым слёзы по щекам, распахиваю глаза и понимаю, что нахожусь в другом месте — передо мной старый, полуразвалившийся дом с покосившейся крышей, объятый плотным одеялом тумана.

Но потом была только темнота и сопровождающее её слабое шипение в голове.

Больше ничего я не помню, кроме того момента, когда Рик развязывал меня, что-то горячо шепча, и когда мы были окружены кольцом огня.

Мне страшно чего-то не помнить, потому что именно сейчас я понимаю, насколько это глухое, ноющее и омрачающее всё нутро чувство — понимать, что твои воспоминания перемешаны в кучу не по твоей воле, и ничего сделать ты с этим не можешь. В голове пустота, а заполнить нечем.

Я наконец-то поняла, что испытывал Рикки, мой бедный Рикки, всё это время. Он был совершенно один наедине со своими проблемами и исчезнувшими воспоминаниями, а я ему ничем так и не помогла.

Я должна найти тот развалившийся дом в этом лесу. Возможно, Рик там. Нет.

— Я уверена, что Рик там. — последние свои мысли я высказала вслух.

— Меня пугает твоя уверенность. — папа облокачивается на машину, продолжая сверлить взглядом, как и я, лес. — Так и не собираешься мне ничего объяснять?

Я отрицательно мотаю головой. Он не поверит. Он не поймет.

Папа, смачно матернувшись, бьет рукой по капоту.

— Ну всё… Слушай. Ты, что, не понимаешь ничего, что ли?… Хватит изводить меня. Ты чуть не сгорела в лесу, в котором оказалась черт знает как, а теперь утверждаешь, что в каком-то доме в этом сраном лесу подыхает Риккерт! Объясни мне, твою мать, что здесь происходит! Ты хоть понимаешь, что я чуть сам коньки не отбросил, когда ты пропала? А теперь ты предлагаешь мне вернуться с тобой туда, чтобы пойти туда-не знаю куда, найти того-не знаю кого!

Я съежилась от громких, разлетающихся эхом по пустой трассе, папиных выкриков.

Я понимаю, почему он сейчас так пучит глаза, почему тяжело дышит, почему он не хочет туда идти, но я ничего не могу поделать с кошками, которыми не то, что скребут, хуже. Они едят меня изнутри.

Рикки, Рикки, Рикки.

— Я не могу тебе объяснить, пап. Просто, прошу, пойми. Мы уже приехали сюда, поэтому…

— Но никто не запрещал мне сейчас пихнуть тебя обратно в машину и уехать отсюда от греха подальше. — перебил меня папа, лицо которого перекосилось то ли от злости, то ли от невероятной боли. — Ты тоже меня пойми. Сам до сих пор не понимаю, как меня угораздило сюда приехать… Поехали домой. Оставим это полиции.

Этих слов я боялась больше всего, поэтому я начала медленно отходить от машины, от папы, действительно боясь, что он и вправду без шуток схватит меня и насильно увезет обратно домой, подальше от этого страшного леса, подальше от тощей фигуры.

Подальше от Риккерта.

Нет, нельзя, я должна пройти через лес, должна найти его в том доме, должна разорвать своим собственным телом этот туман, должна любой ценой вытащить Рика, как он меня вытащил из цепких пальцев тощего, холодных, как смерть.

Теперь моя очередь.

— Лаври, не делай глупостей. Мы поедем домой. Если хочешь, я готов сам поехать и найти его, но, прошу, вернись домой. Я не хочу, чтобы ты туда шла. — отец подбирал аккуратно каждое слово, разжевывая его, при этом делая незаметные медленные шаги в мою сторону. Его уставший взгляд с слегка нервно подергивающимися на одном месте зрачками.

Я хочу зареветь, броситься к папе, уехать отсюда. Я боюсь этого леса, боюсь того, что скрыто в нём.

Но ещё больше я боюсь, что больше не увижу Риккерта.

— Лаври! — я, еле сдерживая слёзы, кидаюсь в сторону леса.

Отец кидается за мной, матерясь, выкрикивая моё имя, делая широкие и длинные прыжки. Я, чтобы избежать набирания папой скорости, начинаю бежать не по прямой, лавируя и проскальзывая между деревьев, тем самым заставляя его также петлять в надежде дотянуться до меня.

— Па-а-а… — я тяжело вдыхаю, — … а-а-ап!…

— Остановись! — такой же тяжелой отдышки у папы не появилось совершенно, а, казалось, наоборот, у него открылось второе дыхание. Я невероятно боялась, что он всё же догонит меня и я так и не помогу Риккерту. — Прошу! Лаври!

Острая ветка, по-предательски торчащая из кустов, мимо которых я пробегала, проскользила по моей голени, оставив на ней достаточно широкий порез. Кровь без промедления засочилась и темными каплями медленно поползла по моей ноге.

Я зашипела от боли, но тут же забыла о ней, поняв, что больше не слышу ворчания отца позади себя, не слышу его злобных выкриков о моей бестолковости и глупости. Не слышу хруста шагов и его дыхания.

Я остановилась и обернулась.

Только зловеще покачивающиеся на ветру ветви деревьев и непроглядная лесная глушь.

Папы как будто и не было.

До жути знакомое шипение заставляет меня повернуться и замереть от неожиданности — передо мной вновь, как и тогда, развалины двухэтажного домика лесника с черными провалами окон и просачивающийся через них не предвещающий ничего хорошего туман.

На пороге дома стоял он, в изорванной одежде, босиком, с растрепанными волосами.