Наконец-то лето! Летние каникулы — пожалуй, одна из немногих, если не сказать единственная (ночные клубы оставим тем, кто не видит ничего зазорного в разглядывании извивающихся у шестов полуголых тел в компании облысевших бабуинов и вдавливании «колёсами» под плинтус собственных мозгов) радость для бедных студентов вроде меня. Конечно,«официально» лето началось ещё месяц назад, но сессия — это ещё не лето. Это так…
94 мин, 42 сек 828
На четвёртый день медный таз, до того лишь бросавший на беззаботную дачную жизнь зловещую тень, окончательно накрыл её — безжалостно, как гильотина.
Я скользил по прибрежной глине после бодрящего утреннего купания (за ночь ощутимо похолодало, но, слава Богу, ветер присмирел), когда лог огласил задохнувшийся вскрик моего дорогого друга, сменившийся хлынувшим рекой через прорванную плотину потоком татарской речи — признак предельного возбуждения. Правда, взглянув на Руса, я понял, что возбуждение — это мягко сказано. Во всём его облике читался ужас — глаза по пять копеек бегают спятившими хомяками, побледневшее лицо прошиб пот, всё тело сотрясает мелкая дрожь.
— Рус, чё за…?
— Чш-ш! — зашипел мой соратник. — Забирай тряпки и отваливаем! По шурику.
— Рус, чё за ботва? — яростно зашептал я.
— Всё потом, давай-давай! — подтолкнул он меня к дороге на село.
Похватав мыльно-рыльные принадлежности, мы как беженцы, поспешили к воротам.
— Рус, блин, чё случилось? — начал было я, и в ту же секунду наши ноги как по команде застыли в полушаге: с участка Нины Алексеевны вышли двое в штатском, сопровождаемые бритым амбалом и заплаканной пышногрудой женщиной с не менее пышными распущенными белыми волосами. Не глядя в нашу сторону четвёрка направилась к особняку Щербатова.
Жизнь в доме нашей доброй знакомой, некогда бившая ключом, казалось, медленно покидала его, как покидает приходящее в негодность тело, заставляя кровь течь тише по забитым шлаками сосудам, отключая одну за другой системы организма. Всё убранство словно пропиталось неизъяснимым трагизмом. Нина Алексеевна восковой куклой застыла у окна. В недвижных глазах отражалось матовое серое небо, усугубляя сходство. Владимир Анатольевич сидел, слившись с креслом в единую скульптуру, и если бы не мозолистые пальцы, беспрестанно сжимающиеся в кулак и наоборот, можно было подумать, что находишься в диковинном музее дачного быта.
— Здоровей видали! — хмуро отозвался хозяин на моё приветствие.
Я неловко смолк. Сердце щемило ощущение нашей неуместности в вотчине печали. Спас меня Рустем:
— Простите, если мы не вовремя. Просто увидели выходящих от вас полицейских с людьми Щербатова.
— Ага, щербатого! А ещё и кривого, косого и, надеюсь, мёртвого! Пропал наш щербатый, вот и прибежали! Спрашивали, где мой сын! Вспомнили! А когда мы тут по буеракам бегали, ни одна сволочь не приехала!
Рустем, красный, как невиданная шоколадная морковь, старательно прятал глаза. «Так ведь, никто не обращался в полицию, когда пропал Паша. Думали, что просто заблудился», — пронеслась в уме мысль, но высказать я её не решился.
— Теперь я у них главный подозреваемый, — угрюмо продолжал Владимир Анатольевич. — И следак, рожа продажная, всё пытался меня на откровенность развести…
— Сам виноват, — ожила Нина Алексеевна. — Не надо было тогда ломиться к Щербатову, выяснять его причастность к исчезновению Паши…
Мы вопросительно переглянулись. Оказывается, вчера вечером супруг Нины Алексеевны заявился в Щербатовские владения, намереваясь устроить тому форменный допрос. До самого хозяина его не допустили, и вдоволь погавкавшись с одним из телохранителей, Пашин отец был без церемоний выдворен за ограду.
Ещё раз извинившись, и пожелав благоприятного исхода ситуации, мы выскользнули прочь. Восхождение на холм казалось очень долгим, словно в икры залили свинца. Тяжёлый осадок, выпавший в сердце после визита к Нине Алексеевне, давил как верига.
— Федь! — нарушил молчание Рус. — В посёлке происходит какая-то… жесть!
— Точняк! — согласился я. — Люди пропадают пачками. Ладно, Щербатов, без него проживём… Но вот Паша… Дядя Вова хоть и ругает полицию… всё же стоило сразу ехать в Смирновку… Сейчас думаешь реально напасть на след?
— Реально, только это ему уже не поможет, — произнёс Рус тяжело, обречённо — словно опустилась плита братской могилы. — Знаешь, что я видел сейчас на озере?
— И что же? — спросил я, чувствуя, как по спине карабкается противный холод.
— Голову. Голову Паши, нанизанную на сук.
Я аж споткнулся.
— Рус, хорош прикалываться…
Разумом, однако, я понимал, что он не прикалывается. Тот неописуемый вопль уже сверлил подсознание, вплетался во все зловещие события последних дней красной нитью, на которую нелепой бусиной нанизывалась гибель Мити, его глядящая из блюда с жарким голова. Вопль, полный боли и злобы…
— Можешь сходить посмотреть, если хочешь, — предложил Рустем.
Идти не хотелось.
— Ну, и кто, по-твоему, мог его? — я замялся, подбирая слово.
Татарский брат пожал плечами.
— Не ко мне вопрос. Но явно не Щербатов. Это ж каким надо быть садистом… Да и сам он по ходу, тоже…
— Да может он просто сбежал от народного гнева?
— Смысл ему бегать? Ты же сам говорил, что деньгами он заткнёт кого угодно.
— От народного гнева бежали даже короли…
— Против королей поднимались целые нации, а не дачный посёлок, где два человека, — усмехнулся друг.
Я скользил по прибрежной глине после бодрящего утреннего купания (за ночь ощутимо похолодало, но, слава Богу, ветер присмирел), когда лог огласил задохнувшийся вскрик моего дорогого друга, сменившийся хлынувшим рекой через прорванную плотину потоком татарской речи — признак предельного возбуждения. Правда, взглянув на Руса, я понял, что возбуждение — это мягко сказано. Во всём его облике читался ужас — глаза по пять копеек бегают спятившими хомяками, побледневшее лицо прошиб пот, всё тело сотрясает мелкая дрожь.
— Рус, чё за…?
— Чш-ш! — зашипел мой соратник. — Забирай тряпки и отваливаем! По шурику.
— Рус, чё за ботва? — яростно зашептал я.
— Всё потом, давай-давай! — подтолкнул он меня к дороге на село.
Похватав мыльно-рыльные принадлежности, мы как беженцы, поспешили к воротам.
— Рус, блин, чё случилось? — начал было я, и в ту же секунду наши ноги как по команде застыли в полушаге: с участка Нины Алексеевны вышли двое в штатском, сопровождаемые бритым амбалом и заплаканной пышногрудой женщиной с не менее пышными распущенными белыми волосами. Не глядя в нашу сторону четвёрка направилась к особняку Щербатова.
Жизнь в доме нашей доброй знакомой, некогда бившая ключом, казалось, медленно покидала его, как покидает приходящее в негодность тело, заставляя кровь течь тише по забитым шлаками сосудам, отключая одну за другой системы организма. Всё убранство словно пропиталось неизъяснимым трагизмом. Нина Алексеевна восковой куклой застыла у окна. В недвижных глазах отражалось матовое серое небо, усугубляя сходство. Владимир Анатольевич сидел, слившись с креслом в единую скульптуру, и если бы не мозолистые пальцы, беспрестанно сжимающиеся в кулак и наоборот, можно было подумать, что находишься в диковинном музее дачного быта.
— Здоровей видали! — хмуро отозвался хозяин на моё приветствие.
Я неловко смолк. Сердце щемило ощущение нашей неуместности в вотчине печали. Спас меня Рустем:
— Простите, если мы не вовремя. Просто увидели выходящих от вас полицейских с людьми Щербатова.
— Ага, щербатого! А ещё и кривого, косого и, надеюсь, мёртвого! Пропал наш щербатый, вот и прибежали! Спрашивали, где мой сын! Вспомнили! А когда мы тут по буеракам бегали, ни одна сволочь не приехала!
Рустем, красный, как невиданная шоколадная морковь, старательно прятал глаза. «Так ведь, никто не обращался в полицию, когда пропал Паша. Думали, что просто заблудился», — пронеслась в уме мысль, но высказать я её не решился.
— Теперь я у них главный подозреваемый, — угрюмо продолжал Владимир Анатольевич. — И следак, рожа продажная, всё пытался меня на откровенность развести…
— Сам виноват, — ожила Нина Алексеевна. — Не надо было тогда ломиться к Щербатову, выяснять его причастность к исчезновению Паши…
Мы вопросительно переглянулись. Оказывается, вчера вечером супруг Нины Алексеевны заявился в Щербатовские владения, намереваясь устроить тому форменный допрос. До самого хозяина его не допустили, и вдоволь погавкавшись с одним из телохранителей, Пашин отец был без церемоний выдворен за ограду.
Ещё раз извинившись, и пожелав благоприятного исхода ситуации, мы выскользнули прочь. Восхождение на холм казалось очень долгим, словно в икры залили свинца. Тяжёлый осадок, выпавший в сердце после визита к Нине Алексеевне, давил как верига.
— Федь! — нарушил молчание Рус. — В посёлке происходит какая-то… жесть!
— Точняк! — согласился я. — Люди пропадают пачками. Ладно, Щербатов, без него проживём… Но вот Паша… Дядя Вова хоть и ругает полицию… всё же стоило сразу ехать в Смирновку… Сейчас думаешь реально напасть на след?
— Реально, только это ему уже не поможет, — произнёс Рус тяжело, обречённо — словно опустилась плита братской могилы. — Знаешь, что я видел сейчас на озере?
— И что же? — спросил я, чувствуя, как по спине карабкается противный холод.
— Голову. Голову Паши, нанизанную на сук.
Я аж споткнулся.
— Рус, хорош прикалываться…
Разумом, однако, я понимал, что он не прикалывается. Тот неописуемый вопль уже сверлил подсознание, вплетался во все зловещие события последних дней красной нитью, на которую нелепой бусиной нанизывалась гибель Мити, его глядящая из блюда с жарким голова. Вопль, полный боли и злобы…
— Можешь сходить посмотреть, если хочешь, — предложил Рустем.
Идти не хотелось.
— Ну, и кто, по-твоему, мог его? — я замялся, подбирая слово.
Татарский брат пожал плечами.
— Не ко мне вопрос. Но явно не Щербатов. Это ж каким надо быть садистом… Да и сам он по ходу, тоже…
— Да может он просто сбежал от народного гнева?
— Смысл ему бегать? Ты же сам говорил, что деньгами он заткнёт кого угодно.
— От народного гнева бежали даже короли…
— Против королей поднимались целые нации, а не дачный посёлок, где два человека, — усмехнулся друг.
Страница 15 из 29
