Наконец-то лето! Летние каникулы — пожалуй, одна из немногих, если не сказать единственная (ночные клубы оставим тем, кто не видит ничего зазорного в разглядывании извивающихся у шестов полуголых тел в компании облысевших бабуинов и вдавливании «колёсами» под плинтус собственных мозгов) радость для бедных студентов вроде меня. Конечно,«официально» лето началось ещё месяц назад, но сессия — это ещё не лето. Это так…
94 мин, 42 сек 827
Пока мы молча шли в холодной тишине, я безуспешно выискивал слова утешения, мысли путались, возвращаясь, словно запись на заевшей пластинке, к прочитанной полгода назад новостной статье. Там говорилось об азиатских гастарбайтерах, показательно зарезавших барана прямо во дворе высотки на виду у всех, включая детей. Настроение комментов варьировалось от элементарного возмущения до призыва «гнать хачей в шею из России» или даже«мочить самих как баранов». Рустем, помнится, лишь пожал плечами: «Повозмущались, повозмущались — и дальше пошли спокойно в супермаркет, закупаться колбасой».
— Я так и чувствовал, что это произойдёт, — сказал Рус, разливая по чашкам чай. — Таковы веками сложившиеся отношения горцев с баранами. Твой дядя, Маш, просто следовал заветам предков. Нет, я его не оправдываю, просто чечены к этому просто относятся.
В сенях послышались тяжёлые шаги.
— Привет, Федя, — возник на пороге лёгкий на помине Султан Мухамедович. — Моя-то не у тебя? А! Вот и она!
Маша сжалась, отодвинулась к краю кровати, глядя на дядю исподлобья — неприступно и осуждающе.
— Маш, ну ты что?…
— Зачем ты его убил? — почти прошептала девушка.
— Убил? Кого убил? — не понял Султан.
— Митю… Зачем ты его зарезал?
— Ах, теперь это так называется? — медленно произнёс чеченец. — Твоя школа, травоед? — повернулся он ко мне — в тёплых карих глазах тлел огонёк угрозы.
— Никак нет, Султан Мухамедович.
— Да, рассказывай! — отмахнулся Машин дядя. — Пойдём, Маруся! — сказал он жёстко.
Маша поднялась — нехотя, словно ожившая кукла и грустной тенью двинулась к выходу.
— Смотрите мне, любители животных! Племянницу мне не смущайте! — Султан Мухамедович бросил на нас такой взгляд, словно грозил нам джихадом, если посмеем ослушаться. Громко хлопнула дверь.
Панцирная сетка сочувственно скрипнула под моим телом. На столе сиротливо дымился чай, пить который как-то расхотелось, несмотря на заполняющий дом аромат володушки. По крыше зашуршал дождь, стёкла прочертили тонкие водяные линии. Редко вспыхивающее тёмно-серое небо глухо урчало как не насытившийся желудок.
— Ну, чай-то будешь? Мне самому не справиться, — Рус кивнул на три полные чашки.
Я сел за стол, перекрестился, отпил немного — чисто для проформы.
— Не переживай, — ободряюще положил мне друг руку на плечо. — У реки любви два берега — встреча и разлука. Одно без другого не бывает. А разлука делает встречу ещё более желанной.
— По ходу, мой корабль сел на мель дяди Султана, — я чувствовал, как сникаю, и от этого становилось противно вдвойне.
— Ну, кто мешает обратиться к силе, что правит приливами?
— Научное сообщество говорит, что этим делом рулит Луна, — попытался пошутить я.
— Это весьма кстати, — на полном серьёзе отреагировал Рустем. В вайшнавских писаниях (Рус говорил, в переводе с санскрита «вайшнав» — «тот, кто служит Всевышнему», так называют служителей Кришны) Господа часто сравнивают с Луной…
Я украдкой бросил взгляд в угол с неприметной полочкой с образами, позаимствованными Русом у матери на случай моих визитов. Если кто-то и поможет мне избежать гнева Султана Мухамедовича, то только Он…
— Что ты думаешь насчёт сына Нины Алексеевны? — спросил я неожиданно для себя.
Рус пожал плечами.
— Хочется, верить, он просто заблудился…
— Вот и мне только «хочется». Думаешь, Щербатов к этому не причастен? Он ведь угрожал ей.
— Теоретически, может и причастен. Насколько я знаю Паху, он довольно настырный, если не сказать упрямый. Как в том анекдоте: «Вы знаете, что с этого моста прыгать запрещено? — Да, брехня! — И полетел с моста»….
— Значит, Паша мог снова сунуться в щербатовский лес, и тот мог его… обидеть, так скажем…
— Ну, опять же, это чисто теоретически, — оговорился Рустем. — Думаешь, Щербатову охота отвечать перед судом? Как говорится в «Бхагавад-Гите», «Для человека с именем бесчестье хуже смерти».
— Таким «людям с именем» пофигу мороз, как ты выражаешься… Да и кто его засудит? Он бабками любому прокурору рот заткнёт, — возразил я.
— Прокурору, может и заткнёт, но, вспомни, как там у Лермонтова: «Но есть и суд иной, наперстники разврата, есть Божий суд, он ждёт, он недоступен звону злата, и мысли и дела он знает наперёд»….
— Ты Нине Алексеевне Лермонтова процитируй, она оценит.
— Хорош иронизировать! — отмахнулся Рустем. — Давай лучше чай пей.
Я сделал ещё глоток и решительно отставил чашку.
— Прости, Рус, великодушно прости! Но чё-то в меня ваще не лезет…
— Ну, да ладно, — кивнул Рустем. — Допьёшь потом…
Я поблагодарил хозяина и вышел на улицу. Дождь поутих, но в воздухе — грозовой запах и неприятная, давящая духота. Шторы на окнах Машиного дома неприветливо задёрнуты. Приватизированный Щербатовым сосняк и лог укрылись лёгкой влажной дымкой. Сердце было неспокойно, как собака перед землетрясением. Что за тёмные тайны стоят за спокойствием и девственной красой местной природы, что скрывается за тем тонким, принесённым дождём туманом?
— Я так и чувствовал, что это произойдёт, — сказал Рус, разливая по чашкам чай. — Таковы веками сложившиеся отношения горцев с баранами. Твой дядя, Маш, просто следовал заветам предков. Нет, я его не оправдываю, просто чечены к этому просто относятся.
В сенях послышались тяжёлые шаги.
— Привет, Федя, — возник на пороге лёгкий на помине Султан Мухамедович. — Моя-то не у тебя? А! Вот и она!
Маша сжалась, отодвинулась к краю кровати, глядя на дядю исподлобья — неприступно и осуждающе.
— Маш, ну ты что?…
— Зачем ты его убил? — почти прошептала девушка.
— Убил? Кого убил? — не понял Султан.
— Митю… Зачем ты его зарезал?
— Ах, теперь это так называется? — медленно произнёс чеченец. — Твоя школа, травоед? — повернулся он ко мне — в тёплых карих глазах тлел огонёк угрозы.
— Никак нет, Султан Мухамедович.
— Да, рассказывай! — отмахнулся Машин дядя. — Пойдём, Маруся! — сказал он жёстко.
Маша поднялась — нехотя, словно ожившая кукла и грустной тенью двинулась к выходу.
— Смотрите мне, любители животных! Племянницу мне не смущайте! — Султан Мухамедович бросил на нас такой взгляд, словно грозил нам джихадом, если посмеем ослушаться. Громко хлопнула дверь.
Панцирная сетка сочувственно скрипнула под моим телом. На столе сиротливо дымился чай, пить который как-то расхотелось, несмотря на заполняющий дом аромат володушки. По крыше зашуршал дождь, стёкла прочертили тонкие водяные линии. Редко вспыхивающее тёмно-серое небо глухо урчало как не насытившийся желудок.
— Ну, чай-то будешь? Мне самому не справиться, — Рус кивнул на три полные чашки.
Я сел за стол, перекрестился, отпил немного — чисто для проформы.
— Не переживай, — ободряюще положил мне друг руку на плечо. — У реки любви два берега — встреча и разлука. Одно без другого не бывает. А разлука делает встречу ещё более желанной.
— По ходу, мой корабль сел на мель дяди Султана, — я чувствовал, как сникаю, и от этого становилось противно вдвойне.
— Ну, кто мешает обратиться к силе, что правит приливами?
— Научное сообщество говорит, что этим делом рулит Луна, — попытался пошутить я.
— Это весьма кстати, — на полном серьёзе отреагировал Рустем. В вайшнавских писаниях (Рус говорил, в переводе с санскрита «вайшнав» — «тот, кто служит Всевышнему», так называют служителей Кришны) Господа часто сравнивают с Луной…
Я украдкой бросил взгляд в угол с неприметной полочкой с образами, позаимствованными Русом у матери на случай моих визитов. Если кто-то и поможет мне избежать гнева Султана Мухамедовича, то только Он…
— Что ты думаешь насчёт сына Нины Алексеевны? — спросил я неожиданно для себя.
Рус пожал плечами.
— Хочется, верить, он просто заблудился…
— Вот и мне только «хочется». Думаешь, Щербатов к этому не причастен? Он ведь угрожал ей.
— Теоретически, может и причастен. Насколько я знаю Паху, он довольно настырный, если не сказать упрямый. Как в том анекдоте: «Вы знаете, что с этого моста прыгать запрещено? — Да, брехня! — И полетел с моста»….
— Значит, Паша мог снова сунуться в щербатовский лес, и тот мог его… обидеть, так скажем…
— Ну, опять же, это чисто теоретически, — оговорился Рустем. — Думаешь, Щербатову охота отвечать перед судом? Как говорится в «Бхагавад-Гите», «Для человека с именем бесчестье хуже смерти».
— Таким «людям с именем» пофигу мороз, как ты выражаешься… Да и кто его засудит? Он бабками любому прокурору рот заткнёт, — возразил я.
— Прокурору, может и заткнёт, но, вспомни, как там у Лермонтова: «Но есть и суд иной, наперстники разврата, есть Божий суд, он ждёт, он недоступен звону злата, и мысли и дела он знает наперёд»….
— Ты Нине Алексеевне Лермонтова процитируй, она оценит.
— Хорош иронизировать! — отмахнулся Рустем. — Давай лучше чай пей.
Я сделал ещё глоток и решительно отставил чашку.
— Прости, Рус, великодушно прости! Но чё-то в меня ваще не лезет…
— Ну, да ладно, — кивнул Рустем. — Допьёшь потом…
Я поблагодарил хозяина и вышел на улицу. Дождь поутих, но в воздухе — грозовой запах и неприятная, давящая духота. Шторы на окнах Машиного дома неприветливо задёрнуты. Приватизированный Щербатовым сосняк и лог укрылись лёгкой влажной дымкой. Сердце было неспокойно, как собака перед землетрясением. Что за тёмные тайны стоят за спокойствием и девственной красой местной природы, что скрывается за тем тонким, принесённым дождём туманом?
Страница 14 из 29
