Жестокий

На третий день моего долгожданного отпуска солнце, словно обидевшись, спряталось от людей за хмурой ширмой туч, медленно ползущих по насупленному небу. После знойной неги подгонявший их громаду ветер, казался ещё более пронизывающим, и я хотел было отменить традиционное утреннее купание, но Рустем был непреклонен. И теперь я, молчаливый и хмурый, поёживаясь, спускался в сырой от дождя и тумана лог.

— Смотри-ка, Нины Алексеевны что-то не видать, — произнёс Рустем, указывая на непривычно пустынный в этот час участок с сиротливо и нелепо застывшим посреди него промокшим пугалом.

— Ну, понятно! Нормальные люди в такую погоду по домам сидят, — отозвался я.

— Плохо ты знаком с Ниной Алексеевной, — усмехнулся Рус. — Таким бомбовозам как она пофигу мороз. Наш Главснаб в любую погоду готов на грядках колупаться, уж поверь мне!

— Мож зайдём? Случилось мож чё? — предложил я, сбавляя шаг.

— Может, после озера, на обратном пути?

Я задумался.

— Нет, сейчас, — решил я. — Кто знает, может помощь какая нужна?

Рустем пожал плечами, но возражать не стал, и мы свернули к сухо шуршащему отпугивающими лентами участку.

Дверь в сенках тревожно скрипнула, и из глубины дома до нас донёсся взволнованных голос:

— Вов, ты?

— Нина Алексеевна, это мы! — подал голос Рустем.

В дверях спальни показалось бледное, с глазами, словно подведёнными тёмно-сиреневой тушью лицо Главснаба, будто постаревшее лет на десять.

— Ох, Рустемчик, Федя! — всплеснула она руками. — Беда! Паша мой исчез!

Мы озадаченно переглянулись.

— Как так, «исчез»? — спросил мой альтер эго.

— Обычно, — жалобно завела Нина Ивановна, — ушёл вчера на озеро вечером, полчаса нет, час, стемнело ужо, а он всё не идёт… К Васе пошли, другу его сельскому. Нет, говорит, нету. На озере тоже нет. Всю ночь с дедом не спали, думали, вернётся. Каждый шорох слушали в саду, к окну кидались… — голос женщины, всё более истончавшийся оборвался, сменившись однотонным гортанным скулением.

По спине у меня медленно и отвратно поползли мурашки. Страхи, почти вытесненные из подсознания, снова закопошились, как глисты в толстой кишке.

— Вова вот пошёл искать… Может рядом где-то по лесу плутает… Места-то дикие, чуть дальше зайдёшь… — снова заговорила пенсионерка плачущим голосом.

Рустем заверил, что с Пашей ничего страшного случиться не могло, насчёт чего меня терзали смутные сомнения, и первый раз в жизни я от души желал ошибиться.

Омылись мы наспех, можно сказать, формально, хоть вода и оказалась неожиданно тёплой, и поспешили домой, спасаясь от набросившегося на влажные тела порывистого ветра.

У самой калитки я обернулся, сам не зная зачем, и сердце моё ёкнуло — на стоящей у стены брошенной бани скамейке, уже всерьёз тронутой гнилью, сгорбившись, сидела девушка, в которой я с трудом узнал нашу милую соседку Машу. В серой толстовке и голубых зауженных джинсах она выглядела в высшей степени буднично, утратив, к моему вящему сожалению, окружающий её с момента нашей встречи у колодца ореол сказочности. Она сидела, уперев локти в колени, положив голову на кулаки, глядя перед собой отсутствующим взглядом.

Я дал Русу знак, чтобы он не ждал меня, и приблизился к бане.

— Маш! — осторожно окликнул я девушку. — Маш, всё нормально?

Она ответила не сразу. Голос её был ровен, но за этой ровностью угадывалась удушающая скорбь.

— Он убил его…

— Кого убили?! Кто? — всполошился я.

Маша взглянула на меня и из её печальных лазурных глаз выкатилась тяжёлая слеза.

— Митю убили. Дядя Султан его зарезал. Сегодня утром подавали жаркое. Я случайно услышала, как дядя сказал маме, что это из Мити… — девушка сглотнула подступивший к горлу ком, из ясных глаз, застланных печалью, как небо над нами, выкатилась ещё пара слезинок. — Передо мной так и возникла его голова, его глазки… Прямо из блюда… Я не могла есть… Мама подумала, что я заболела… — Маша замолчала, зажмурилась, отвернулась…

Я присел на корточки, не зная, что и сказать. В ушах звучало забавное Митино блеяние, перед взором встали его доверчивые глаза, пальцы словно вновь ощутили под собой бугорки намечающихся рожек. Не укладывалось в голове, что жизнерадостный барашек, ещё вчера вовсю резвившийся на этом самом месте теперь лежит на блюде в виде жаркого… В уме звенел машин голос: «Дядя Султан его очень любит… Возится с ним как с ребёнком». Да. Любит. До смерти. После смерти, кстати, тоже. Только в другом смысле. «Если будут убивать человеческих детей, ты скажешь, что они ублюдки. Если будут убивать животное, ты скажешь, что это просто мясо», — всплыли в памяти чьи-то слова.

— Что? — переспросила Маша.

Я вздрогнул, возвращаясь к реальности. Похоже, незаметно для себя, я произнёс последние слова почти вслух.

— Это правда, — промолвила соседка, утирая слёзы.

Кажется, не «почти».

Может, зайдёшь к нам? — предложил я. — а то прохладно как-то…

— Пожалуй, — Маша зябко передёрнула плечами.