Жестокий

Бесконечные луга за окном начали расплываться, погружаясь во тьму, в которой время от времени мелькали смутные образы, рассеиваясь миражами при каждой встряске автобуса. Беспощадное солнце, перешедшее на нашу сторону «ПАЗа», духота и монотонный гул старика-мотора жестоко давили на мозг, приводя все чувства в тупое оцепенение, пребывая в котором, я не заметил, как добрался до долгожданного дачного посёлка. Я торопливо взбирался по крутому, безлюдному склону, и стремительно догорающий над чернеющими треугольниками крыш закат почему-то неотступно напоминал о классической экранизации гоголевского «Вия». Вот и жилище моего друга — сразу на вершине, напротив заброшенной покосившейся бани — добротный, хоть и рассохшийся от старости дом, рябоватый от отваливающейся, выгоревшей на солнце зеленоватой краски. Звякнув запирающей ведущую с улицы калитку цепью, я осторожно вошёл в засаженный капустой огород. Кто-то невидимый ощутимо волновал густые заросли высаженной рядами малины, скорее всего, соседский кот, вышедший на мышиный промысел. Я постучал в окно — никто не отозвался. Тишина была мне ответом и во второй и в третий раз. Видимо, Рустем топил баню к моему приезду. Незапертая входная дверь чуть скрипнула, и прохлада сумрачных сеней обняла меня. Хозяина дома не было. Я тяжело поставил у стены увесистый рюкзак и присел на скрипучую кровать с панцирной сеткой — отдышаться. Снаружи хлопнула калитка, и я поспешил к окну узреть дорогого сердцу человека. Лучи тусклого догорающего заката напоминали разлитую по стоящему рядом с окном столу лужу призрачной светящейся крови. Подкрадывающиеся сумерки всё более поглощали огород, островерхие доски забора чернеющим частоколом пронзили красное как мясной фарш небо. Я вглядывался в неотвратимо напирающую темь, но никем похожим на Рустема даже не пахло. И тут мне в затылок упёрлась чья-то сильная и грубая рука — столь внезапно, что у меня перехватило дыхание — и, не церемонясь, не давая ни секунды на размышления, со всего маху впечатала меня головой в стекло. Перед глазами вспыхнуло солнце, я со стоном потёр ушибленный лоб, открыл глаза…

За окнами «Пазика» навстречу нам медленно подползало ушатанное здание автостанции посёлка Смирновка — конечной остановки данного маршрута. Посёлок же с дачей Рустема располагался на значительном отшибе от основных путей сообщения. Двигать туда мне предстояло шесть километров по долам и весям на своих двоих. Но, слава Богу, ноги у меня ещё не отваливаются, а физкультурка никому никогда не вредила. Музыка сопения и храпа стихла, народ вяло зашевелился, продвигаясь к выходу. При виде этого неуклюже толкающегося конгломерата из потных, ещё толком не проснувшихся тел и пузатых тюков, рассасывающегося из автобуса со скоростью вытекающей из ванны через засорившийся слив воды, терпение, хвастаться которым я мог лишь с большой осторожностью, стремительно убывало, чему способствовало то, что за время пути салон превратился в настоящую баню (в качестве бонуса к тому, что ожидало меня вечером). Наконец, улица окатила меня прохладой, и я жадно вдохнул, упиваясь необычайно свежим загородным воздухом с лёгким привкусом выхлопных газов и едва ощутимой нотой коровьего навоза… «Слава Тебе, Господи, слава Тебе!» — шептал я, мысленно от души крестясь и принося земные поклоны.

В движении жизнь. Известная фраза, даже несколько избитая. Но воистину её смысл раскрывается после двух часов в допутинском «ПАЗе», всем корпусом ощущающего малейшие неровности дорог, качество которых намертво вошло в поговорку.

Широкая просёлочная дорога вилась меж ухоженных участков, утекая длинным безводным ручейком к бескрайним пахотным угодьям, где игривый ветерок шаловливо шуршал ещё зелёной пшеницей. Тропа, разделённая густой порослью мелкой травы на две колеи, то ныряла в логи, то взбиралась на пригорки и холмы, то сужаясь, то вновь раздаваясь вширь. За жёлто-зелёным занавесом благоухающей сурепки выводил незатейливую мелодию оркестр кузнечиков. Ему вторило медитативное жужжание пчёл, зависших над цветами, казавшимися сверкающими каплями омывшего луг солнечного дождя. Травинки, застывшие, словно очарованные выступлением зрители, изредка тихонько шептались. Глядя на эту девственную красоту, не хотелось думать, что где-то безжалостными маятниками выкачивают кровь планеты нефтяные вышки, что не так далеко грозят небесам коптящими жерлами заводские трубы, что в далёких океанах дрейфуют мусорные острова — тошнотворные айсберги из пластика вперемешку с гниющими трупами птиц, погибших от его несварения… Поразительно терпение Земли, над которой так измываются собственные дети!