Николай Ильич Беляев, петербургский домовладелец, бывающий часто на скачках, человек молодой, лет тридцати двух, упитанный, розовый, как-то под вечер зашел к госпоже Ирниной, Ольге Ивановне, с которою он жил, или, по его выражению, тянул скучный и длинный роман. И в самом деле, первые страницы этого романа, интересные и вдохновенные, давно уже были прочтены; теперь страницы тянулись и всё тянулись, не представляя ничего ни нового, ни интересного.
7 мин, 6 сек 13398
— Это папа говорит. Вы, говорит, несчастные дети. Даже слушать его странно. Вы, говорит, несчастные, я несчастный и мама несчастная. Молитесь, говорит, богу и за себя и за нее.
Алеша остановил свой взгляд на чучеле птицы и задумался.
— Так-с… — промычал Беляев.
— Так вот вы, значит, как. В кондитерских конгрессы сочиняете. И мама не знает?
— Не-ет… Откуда же ей знать? Пелагея ведь ни за что не скажет. А позавчера папа нас грушами угощал. Сладкие, как варенье! Я две съел.
— Гм… Ну, а того… послушай, про меня папа ничего не говорит?
— Про вас? Как вам сказать?
Алеша пытливо поглядел в лицо Беляева и пожал плечами.
— Особенного ничего не говорит.
— Примерно, что говорит?
— А вы не обидитесь?
— Ну, вот еще! Разве он меня бранит?
— Он не бранит, но, знаете ли… сердится на вас. Он говорит, что через вас мама несчастна и что вы… погубили маму. Ведь он какой-то странный! Я ему растолковываю, что вы добрый, никогда не кричите на маму, а он только головой качает.
— Так-таки и говорит, что я ее погубил?
— Да. Вы не обижайтесь, Николай Ильич!
Беляев поднялся, постоял и заходил по гостиной.
— Это и странно и… смешно! — забормотал он, пожимая плечами и насмешливо улыбаясь.
— Сам кругом виноват, и я же погубил, а? Скажите, какой невинный барашек. Так-таки он тебе и говорил, что я погубил твою мать?
— Да, но… ведь вы же сказали, что не будете обижаться!
— Я не обижаюсь и… и не твое дело! Нет, это… это даже смешно! Я попал, как кур во щи, и я же оказываюсь виноватым!
Послышался звонок. Мальчик рванулся с места и выбежал вон. Через минуту в гостиную вошла дама с маленькой девочкой — это была Ольга Ивановна, мать Алеши. За нею вприпрыжку, громко напевая и болтая руками, следовал Алеша. Беляев кивнул головой и продолжал ходить.
— Конечно, кого же теперь обвинять, как не меня? — бормотал он, фыркая.
— Он прав! Он оскорбленный муж!
— О чем ты это? — спросила Ольга Ивановна.
— О чем? А вот послушай-ка, какие штуки проповедует твой благоверный! Оказывается, что я подлец и злодей, я погубил и тебя и детей. Все вы несчастные, и один только я ужасно счастлив! Ужасно, ужасно счастлив!
— Я не понимаю, Николай! Что такое?
— А вот послушай сего юного сеньора! — сказал Беляев и указал на Алешу.
Алеша покраснел, потом вдруг побледнел, и всё лицо его перекосило от испуга.
— Николай Ильич! — громко прошептал он.
— Тссс!
Ольга Ивановна удивленно поглядела на Алешу, на Беляева, потом опять на Алешу.
— Спроси-ка! — продолжал Беляев.
— Твоя Пелагея, этакая дура набитая, водит их по кондитерским и устраивает там свидания с папашенькой. Но не в этом дело, дело в том, что папашенька страдалец, а я злодей, я негодяй, разбивший вам обоим жизнь… — Николай Ильич! — простонал Алеша.
— Ведь вы дали честное слово!
— Э, отстань! — махнул рукой Беляев.
— Тут поважнее всяких честных слов. Меня лицемерие возмущает, ложь!
— Не понимаю! — проговорила Ольга Ивановна, и слезы заблестели у нее на глазах.
— Послушай, Лелька, — обратилась она к сыну, — ты видаешься с отцом?
Алеша не слышал ее и с ужасом глядел на Беляева.
— Не может быть! — сказала мать.
— Пойду допрошу Пелагею.
Ольга Ивановна вышла.
— Послушайте, ведь вы честное слово дали! — проговорил Алеша, дрожа всем телом.
Беляев махнул на него рукой и продолжал ходить. Он был погружен в свою обиду и уже по-прежнему не замечал присутствия мальчика. Ему, большому и серьезному человеку, было совсем не до мальчиков. А Алеша уселся в угол и с ужасом рассказывал Соне, как его обманули. Он дрожал, заикался, плакал; это он первый раз в жизни лицом к лицу так грубо столкнулся с ложью; ранее же он не знал, что на этом свете, кроме сладких груш, пирожков и дорогих часов, существует еще и многое другое, чему нет названия на детском языке.
Алеша остановил свой взгляд на чучеле птицы и задумался.
— Так-с… — промычал Беляев.
— Так вот вы, значит, как. В кондитерских конгрессы сочиняете. И мама не знает?
— Не-ет… Откуда же ей знать? Пелагея ведь ни за что не скажет. А позавчера папа нас грушами угощал. Сладкие, как варенье! Я две съел.
— Гм… Ну, а того… послушай, про меня папа ничего не говорит?
— Про вас? Как вам сказать?
Алеша пытливо поглядел в лицо Беляева и пожал плечами.
— Особенного ничего не говорит.
— Примерно, что говорит?
— А вы не обидитесь?
— Ну, вот еще! Разве он меня бранит?
— Он не бранит, но, знаете ли… сердится на вас. Он говорит, что через вас мама несчастна и что вы… погубили маму. Ведь он какой-то странный! Я ему растолковываю, что вы добрый, никогда не кричите на маму, а он только головой качает.
— Так-таки и говорит, что я ее погубил?
— Да. Вы не обижайтесь, Николай Ильич!
Беляев поднялся, постоял и заходил по гостиной.
— Это и странно и… смешно! — забормотал он, пожимая плечами и насмешливо улыбаясь.
— Сам кругом виноват, и я же погубил, а? Скажите, какой невинный барашек. Так-таки он тебе и говорил, что я погубил твою мать?
— Да, но… ведь вы же сказали, что не будете обижаться!
— Я не обижаюсь и… и не твое дело! Нет, это… это даже смешно! Я попал, как кур во щи, и я же оказываюсь виноватым!
Послышался звонок. Мальчик рванулся с места и выбежал вон. Через минуту в гостиную вошла дама с маленькой девочкой — это была Ольга Ивановна, мать Алеши. За нею вприпрыжку, громко напевая и болтая руками, следовал Алеша. Беляев кивнул головой и продолжал ходить.
— Конечно, кого же теперь обвинять, как не меня? — бормотал он, фыркая.
— Он прав! Он оскорбленный муж!
— О чем ты это? — спросила Ольга Ивановна.
— О чем? А вот послушай-ка, какие штуки проповедует твой благоверный! Оказывается, что я подлец и злодей, я погубил и тебя и детей. Все вы несчастные, и один только я ужасно счастлив! Ужасно, ужасно счастлив!
— Я не понимаю, Николай! Что такое?
— А вот послушай сего юного сеньора! — сказал Беляев и указал на Алешу.
Алеша покраснел, потом вдруг побледнел, и всё лицо его перекосило от испуга.
— Николай Ильич! — громко прошептал он.
— Тссс!
Ольга Ивановна удивленно поглядела на Алешу, на Беляева, потом опять на Алешу.
— Спроси-ка! — продолжал Беляев.
— Твоя Пелагея, этакая дура набитая, водит их по кондитерским и устраивает там свидания с папашенькой. Но не в этом дело, дело в том, что папашенька страдалец, а я злодей, я негодяй, разбивший вам обоим жизнь… — Николай Ильич! — простонал Алеша.
— Ведь вы дали честное слово!
— Э, отстань! — махнул рукой Беляев.
— Тут поважнее всяких честных слов. Меня лицемерие возмущает, ложь!
— Не понимаю! — проговорила Ольга Ивановна, и слезы заблестели у нее на глазах.
— Послушай, Лелька, — обратилась она к сыну, — ты видаешься с отцом?
Алеша не слышал ее и с ужасом глядел на Беляева.
— Не может быть! — сказала мать.
— Пойду допрошу Пелагею.
Ольга Ивановна вышла.
— Послушайте, ведь вы честное слово дали! — проговорил Алеша, дрожа всем телом.
Беляев махнул на него рукой и продолжал ходить. Он был погружен в свою обиду и уже по-прежнему не замечал присутствия мальчика. Ему, большому и серьезному человеку, было совсем не до мальчиков. А Алеша уселся в угол и с ужасом рассказывал Соне, как его обманули. Он дрожал, заикался, плакал; это он первый раз в жизни лицом к лицу так грубо столкнулся с ложью; ранее же он не знал, что на этом свете, кроме сладких груш, пирожков и дорогих часов, существует еще и многое другое, чему нет названия на детском языке.
История дочитана
Какой след эта история оставила у тебя?
Реакция сохранена в этом браузере. Войдите, чтобы не потерять реакции, ночные метки и трофеи
Страница 2 из 2
