Жив еще Эмиль из Леннеберги!

Эмиль лежал в кровати, когда услышал разговор родителей, и тотчас высунул свой нос.

— Отдай мне поросеночка, — попросил он.

— Мне все нипочем, пусть он даже проклятый.

Но такое предложение пришлось папе не по душе.

— Тебе все дай да подай! — сказал он с горечью.

— А мне? Мне, выходит, ничего не надо?

Эмиль прикусил язык и некоторое время не вспоминал о поросенке. Кстати, это был совсем тощий, крохотный поросенок, кожа да кости, и синий, будто от холода.

«Видно, проклятие высосало из него все соки», — подумал Эмиль.

Ему казалось ужасным, что такое могло случиться с маленьким поросенком, который никому ничего плохого не сделал.

Так же думала и мама Эмиля.

— Бедный маленький заморыш, — сказала она.

Так говорили в Смоланде, когда хотели пожалеть какого-нибудь малыша.

Лина тоже любила животных и особенно жалела этого поросенка.

— Бедный маленький поросенок, — говорила она.

— Он, поди, скоро сдохнет.

И он подох бы непременно, если бы Эмиль не взял его в кухню, не устроил бы ему в корзине постельку с маленьким мягким одеяльцем, не напоил бы молоком из бутылочки и вообще не стал бы ему вместо родной матери.

Подошел Альфред и, увидев, как Эмиль старается изо всех сил накормить бедняжку, спросил:

— Что это с поросенком?

— Он проклятый и не хочет есть, — пояснил Эмиль.

— Ишь ты, а на что же он серчает? — спросил Альфред.

Но Эмиль объяснил ему, что поросенок не серчает, а просто он слабенький и несчастный, ведь на нем лежит проклятие.

— Но я во что бы то ни стало это проклятие сниму, — заверил Эмиль.

— Поросеночка я выхожу, это уж точно.

И что правда, то правда, он своего добился! Прошло немного времени, и поросеночек стал шустрый, словно ящеренок — детеныш ящерицы, — розовенький, гладенький и кругленький, словом, такой, какими и должны быть маленькие поросята.

— Глупый маленький заморыш, он, видать, отъелся, — сказала тогда Лина.

— Глупый маленький заморыш, — повторила она.

И с этим именем поросенок прожил всю свою жизнь.

— И верно, он отъелся, — сказал папа Эмиля.

— Молодчина Эмиль!

Эмиль обрадовался похвале папы и тотчас предусмотрительно спросил:

— Сколько раз мне нужно спасти его, чтобы он стал моим?

В ответ папа только хмыкнул и недовольно взглянул на сына. Эмиль опять прикусил язык и некоторое время не вспоминал о поросенке.

Заморышу снова пришлось перебираться в свинарник, а этого ему не очень-то хотелось. Больше всего на свете ему хотелось, как собачонке, ходить по пятам за Эмилем, и Эмиль позволял ему разгуливать на свободе целые дни.

— Он, наверное, думает, что ты его мама, — сказала маленькая Ида.

Может, Заморыш в самом деле так думал. Едва завидев Эмиля, он мчался к нему со всех ног, пронзительно визжа и радостно хрюкая. Ему хотелось быть рядом с Эмилем, но еще больше хотелось, чтобы Эмиль чесал ему спинку, и мальчик никогда не отказывал ему в этом.

— Чесать поросятам спинку я навострился, — говорил Эмиль; он садился на качели под вишней и долго старательно чесал Заморыша, а тот стоял, закрыв глаза, и негромко похрюкивал, всем своим видом выражая блаженство.

Летние дни приходили, летние дни уходили, и вишня, под которой любил стоять Заморыш, когда ему чесали спинку, постепенно покрывалась ягодами. Время от времени Эмиль срывал горсть вишен и угощал поросенка. Заморыш очень любил вишни, и Эмиля он тоже любил. С каждым днем ему становилось все яснее, что поросячья жизнь может быть прекрасна, если поселиться там, где живет такой вот Эмиль.

Эмиль также с каждым днем все сильней любил Заморыша, и однажды, сидя на качелях и почесывая поросенка, он подумал о том, как он его любит и кого на свете он вообще любит.

«Во-первых, Альфреда, — решил он.»

— Потом Лукаса, а потом уже Иду и Заморыша… считай, обоих одинаково… ой, я ведь забыл маму, ясное дело, маму… а потом Альфреда, Лукаса, Иду и Заморыша«.»

Он нахмурил брови и продолжал размышлять: «А папу с Линой? По правде сказать, иной раз я люблю папу, а иной раз — нет. А про Лину я и сам не знаю, то ли люблю ее, то ли нет… Она вроде кошки, бродит тут повсюду».

Конечно, Эмиль не переставал проказничать и почти каждый день исправно сидел в столярной, о чем свидетельствуют записи в синих школьных тетрадях тех времен. Но летом, в самую страду, маме было все время некогда, и поэтому иногда в тетрадях лишь значилось, что «Эмиль в столярке» — без всяких объяснений, за что и почему.