Звериной тропой

— И медку бери. Сало у меня тут припасено хорошее. Его с хлебцем — прямо благодать.

Колобок, будто бы понемногу отогреваясь от холода и пережитого страха, неуверенно потянул к себе чашку. Бросил в нее добрый кусок колотого сахара, закусил от лисьих щедрот шматом розового сала.

— Настрадался-то, пади? — вздохнула хозяйка.

Колобок на секунду задумался, а потом энергично качнул головой.

— Скрывать свою беду мне от вас незачем. Правду скажу: обижен этим миром изрядно. Обошел я его из края в край. Этаким, знаете ли строгим порядком: с востока на запад, с востока да на запад. Думал света в него принести, тепла какого-то. И везде мне не было ни добра, ни ласки, а только острые когти да зверий оскал. Чинили мне обиды и дед с бабкой, и волк с медведем. А уж про зайцев всяких… Эх, да коротко и не скажешь.

Гость угрюмо замолчал, как бы не в силах продолжать, а хозяйка, коротко смахнув слезу рыжим хвостом, сидела пригорюнившись, подперев голову лапами и тихо вздыхала.

— Я покурю в горнице? — отрывисто спросил Колобок.

— Сил нет из вашего тепла да снова на холод.

— Кури! Кури, милый! Что же я — зверь какой?

Гость чиркнул спичкой и сизый дым взвился вокруг икон в красном углу и фотографий каких-то лисьих старух в черных вдовьих платочках и солдат в бескозырках с нашивками и прозрачными глазами.

— Родные-то у тебя есть? — тихо, боясь потревожить горьким воспоминанием, спросила лиса.

— Были. Были да все сплыли.

— Да, как же это так?

— А так. Я ведь, хозяйка, родился среди нехристей. Прости Господи меня грешного!

Колобок истово перекрестился, а лиса что бы не вскрикнуть от ужаса закрыла рот лапой.

— Жили мы в глухомани, в самой, что ни на есть лесной чаще. Был у меня братец старший. Брат — это блинок по тамошнему. А обычай наш таков, что вошел первый блинок в рост — его в полнолуние, в час полуночный на кладбище и там с песнями погаными в жертву приносят комам. Духам предков, иначе.

— Свят-свят! — замахала лапами лиса.

— Ишь ты, души погибшие черта тешат! А в городе на базаре торговки говорили про блинов ваших другое. Мол, ком — это медведь. А первого блинка в семье весной матери языческие по снегу сами приводят и толкают в медвежью берлогу. На верную смерть. Вот страсть-то! Неужто брешут?

— Может и не брешут. Всякий обычай в глухомани есть. Так ли, эдак ли, а погиб мой старшой братец. Ничего не поделаешь — первый блин комам. Не было моего сердца на все это смотреть. Собрал я вещички кое-какие, харчи в тряпочку завернул, тулупчик подпоясал. Да и двинул, куда глаза глядят.

Лиса вышла на минуту в сени и там, гремя для отвода глаз кадушкой, коротко всплакнула. Когда она вернулась, Колобок сидел около печи и, отодвинув заслонку, одно за другим совал в ее жерло наколотые березовые поленья. Пламя уже вовсю разгорелось и плясало золотыми язычками в его расширенных зрачках.:

— Попал я к деду с бабой, — не дожидаясь пока его попросят, продолжил Колобок.

— Ну, думал все закончились мои мытарства. Заживу с ними честь по чести, они мне «Колобочек», я им «Деда» или«Бабуся». Тесто во мне крепкое. На нашем древнем славянском квасу ушквореное. Воды наносить, травы накосить — это же я завсегда. Со всей готовностью к труду и обороне.

— Нежто, опять недобрые люди попались? — всхлипнула лиса.

— Добрые-то добрые. Да вот только однажды голод их обуял. Словно дьявол вселился. Прихожу домой с покоса. Рубаха на груди расстегнута. На плече коса-литовка. Слышу голос деда: «Давненько мы с тобой, старуха, живым хлебушком не лакомились, молодой плотью не упивалися. Сготовь-ка ты мне Колобка!». Оборачиваюсь, а бабуся ко мне уже с вилами подбирается. Дед в горнице, слышу, со стены берданку тянет. Конец, думаю. И как представил этих вурдалаков, с чавканьем жрущих мое мертвое тело… Так тошно мне стало. В глазах потемнение сделалось. Ухватил я косу покрепче и давай от упырей отмахиваться.

— Что же отмахнулся, милок?

— Отмахнулся. В себя пришел, а они уже мертвые лежат. И кровища повсюду. Ну, думаю: пропал теперь — засудят. Собрал кое-какие вещички, и в лес. Решил: в скит пойду молчальником богомольным на вечное покаяние.

Колобок сунул руку за пазуху и показал лисе простой еловый крестик на кожаном шнурке.

— Тни года я там прожил у старца Зайция. Великого благочестия был схимник. Святой жизни затворник. А только и его черт огненным копытом коснулся. Однажды по весне голодно нам стало в пустыне. Снега выпали такие, что никуда нам из нашей землянки не выйти. Лежим мы эдак на боку. Молитвы Богородице твердим, четки перебираем. А животы сводит. И набить их только и есть, что кора да еловые шишки.

— Неужто не устоял перед соблазном святой человек? — сокрушенно спросила лиса.

— Не устоял отец Зайций. Видать, не было в нем истинной веры. Просыпаюсь однажды, а он надо мной стоит со своим армяком в руках. Накинуть хочет так, что бы я под ним задохся. Глаза горят. Зубы щелкают. Изо рта слюна идет.

— Ох ты, страсти-то, ужасти-то какие! — всплеснула лапами хозяйка.