Жуть

— А ты ходил? — навострился Федька.

— Нет, — протянул Митяй. — Ты что. Это же… в общем, ты себя думаешь хорошим, а дух — дух тебя испытает, и если что не так ему, то и убьет или до дому приманится. Потому наши и не ходят, зачем.

— Странный он какой-то, — усомнился Вовка. — Вроде добрый, а вроде и нет. Непоследовательный.

— Это же дух, какую ты ему там последовательность хочешь? — возразил Митяй. — Мы его уважаем. То стопочку на порог принесем, то цветочки. Он рад. Только воет, но это не часто…

— Зачем духу стопочка? Ему и пить-то нечем!

— А пьет, — срезал Митяй. — Это такое… такое дело. Вот. Но я в том дом не ходок.

— Плохо это, — назидательно сказал Федька. — Батюшку надо позвать, освятить дом и не трогать больше. И панихиду отпеть, лишним не будет. Может, был за ней грех какой, потому что без греха не ходят души неупокоенные. А ее, видишь, не пускает Святой Петр…

— Ничего ей не надо, — обиделся Митяй. — Она тут сколько лет живет, ну, в смысле, не живет, а… — он запутался и махнул рукой. — Поп наш сам сказал — духа не трогать, он село бережет. Про фрицев вспомни, — повысил он голос, видя, что Федька собирается продолжать спор. — В общем, завтра днем можно дом издали рассмотреть, а если ты, Вовка, на Радоницу приедешь, можно будет с теткой Юлей до дома сходить, она туда стопочку и цветы носит, если попадья в тяжести. А я еще вам вот что расскажу. Братан, когда в армии был…

Вовке не спалось.

Он ворочался с боку на бок, то стаскивал с себя одеяло, то заворачивался в него снова, и все думал о том, что рассказал Митяй.

Не сказать, чтобы он поверил в эти байки про сельскую жуть. Городские газеты тоже пестрили такой ерундой, более того, девушка Юрки, его брата, и подрабатывала тем, что писала всякие ужасы на заказ. Но то было в городе, а здесь, в деревне, все казалось совершенно другим. И в конце концов, Маринка все выдумывала, бывало, на пару с Юркой, и Вовка это знал, а тут были… подлинные свидетельства.

И немцы так просто не уходили, да и водку кто-то должен был выпивать. Вовка сомневался, что дух употреблял при жизни, но раз в год было можно и духу.

Самому Вовке от духа ничего не было нужно. Учился он неплохо и так, армия ему не грозила, квартира у семьи была, и даже родители не слишком пострадали от рушащейся системы… куда больше его занимало то, что дух испытывает на прочность. Вовка был не дурак и «на слабо» никогда не поддавался даже в начальной школе, но за собой знал грешок, опознаваемый им как«трусость». Юрка, конечно, если с ним удавалось на эту тему поговорить, утверждал, что «слабоумие и отвага — это девиз Чипа и Дейла», и способность к подвигам не измеряется готовностью написать слово «хуй» на потрепанной«бэхе» директора. Но Вовка подозревал, что не будет способен и на более социально значимый поступок, и пусть он виду не подавал, возможность для себя самого определиться раз и навсегда не давала покоя.

Вовка решительно встал, оделся, прислушался — спит ли бабушка, и босиком покинул дом.

По огороду бежать без кед он не рискнул, наспех обулся, то и дело оглядываясь, и, пока вся смелость не испарилась черт знает куда, побежал к барскому дому.

Пусть оказался неблизким, очевидно, местные и впрямь были чем-то напуганы, раз старались лишний раз в дом не ходить, да и деревню отстроили чуть дальше. Дух был немного, как сказал бы Юрка, нестабильным, будто с нарушенной психикой. У самого Вовки был такой учитель химии. Получить у него двойку за то, что случайно не прочитал материал конца года, было в порядке вещей. На лабораторных он ходил меж рядов и совал свой длинный нос в колбу в каждому ученику, причем Вовка знал — любой был бы рад, если бы колба рванула как раз в подходящий момент, но увы.

В отличие от химика, от духа можно было, по крайней мере, получить благодать. Просить духа Вовка ни о чем не собирался, просто… просто гулял.

У того, что раньше, наверное, было забором, Вовка окончательно выдохся и решил немного передохнуть. Заодно он прислушался. Деревенская ночь была тихой, вернее, совсем не такой, как в городе. О чем-то икали в болотце лягушки, в лесу вопила безымянная птица, а когда все смолкало, можно было услышать таинственный плеск воды. Вовка задрал голову — небо было утыкано мелкими звездами, кое-где это безобразие прикрывали прозрачные облака, и плыл серп луны, похожий на грустный обмылок.

В самой деревне лениво перебрехивались сытые псы, и изредка по трассе пролетала тяжелая фура.

Ни фонаря, ни спичек Вовка не взял. Он боялся разбудить бабушку, да и духу свет был ни к чему. Сам он к темноте уже притерпелся, а поэтому, залихватски тряхнув головой, бросился с разбегу прямо в омут.

Богатыми владельцы дома определенно не были. Барский дом был совсем небольшой, а быть может, это было все, что от него осталось. Он печально смотрел на Вовку выбитыми проемами окон и, казалось, дышал. Хотя нет, это просто по дому гулял слабый ветер. Вовка поднялся на крыльцо, когда-то солидное, а теперь все раскрошенное, с останками львов на разбитых перилах.