Змееныш

Плунька слышал, как кричат мужики. Но ни единым движением мускула на лице не реагировал на их дикие вопли и матерную брань. Он был занят делом.

В своем тщательно обустроенном просторном шалаше, притулившемся на границе ельника с болотом, он завершал последние приготовления к задуманной им игре.

Плунька снял с шеи галстук. Развязал узел и осторожно расправил на колене тряпицу цвета советского знамени. Пригладив непослушные вихры, повязал их красной тканью. Так оно сподручней.

Лук он себе смастерил загодя. Сперва работал топором, после ножом и рубанком. Доводил до гибкости на водяном пару. Заневолив в стапелях, неделю сушил, после пропитывал расплавленным жиром и горячим воском.

Для стрел Плунька нарубил ветвей орешника, а у деревенских гусей, хоть те и отбивались и щипались отчаянно, позаимствовал немного оперения. Вооружившись ножом, иглой и ниткой изготовил себе цельный арсенал.

Теперь пришло время испытать все это в деле.

Дед Прохор, да отец — те только палкой да затрещиной поучали.

Не то новая учительница, присланная советской властью Шувицу. Очкастая мамзель, которую при каждом удобном случае бросало в краску, а в неудобных и вовсе роняло на скобленный пол обмороком. Она привезла с собой несколько ящиков книг.

И в них Плунька открыл для себя настоящее богатство. Не то, о котором постоянно твердили, хрупая огурцами да звеня стаканами, за которым так гнались — и плунькин отец, и бестолочь Никодим, и дед Прохор, и сосед Кукшин… Нет, другое богатство. Настоящее.

Оказалось, что из книг можно узнать очень много: к примеру, как силки ставить, или вот как капканы мастерить, как по лесному следу ходить… Главное теорию освоить. А уж практика — дело наживное.

Натянул Плунька тугую тетиву на луке — зазвенела, загудела, тонко вибрируя. В самый раз.

Пора начинать.

Мужики, между тем, охрипнув от криков и ругани, потонув в густом тумане, безуспешно пытались вспомнить, как возвращаться в Шувицу.

Хмель из дурных голов совсем выветрился.

Мужики устали, проголодались и озябли.

Вестимо, дед Прохор — известный на селе следопыт, обратную дорогу и в тумане нашел бы запросто — но он-то как раз возвращаться не хотел:

— Пока змееныша мово не сыщем, обратно вас не поведу.

— Да как же мы сыщем его, Прохор? — тряс щеками Кукшин. — Мгла-то какая обступила, ты поглянь, ни зги ни видать!

— Тьма ажно египетская, — согласно тряс козлиной бородкой Федул.

— Разделиться нам надобить, — подал голос Никодмика.

— Ш-ш-ш, — старик Грязных оскалился, на внука палкой замахнулся. — Рот закрой. Будут яйца курицу учить!

— Малец дело говорит, — вступился Кукшин. — Растянемся на манер цепи, будем перекрикиваться. Так скорей Плуньку сыщем. Небось забился под какую корягу… Сидит-трясется. Кончай ты это, Прохор.

Старик Грязных уставился на него:

— Ослышался ли? — юродливым жестом приложил ладонь к уху.

— Кончай балаган, Прохор, — Кукшин потряс топором. — Попугали мальца и будет! Ну, сглупил. Ну подвел батьку под монастырь… Дак он по дурости же. Тринадцать годков же. Ну наплел про отца-то, язык без костей. Так это ж все уполномоченный этот, упыря кусок, подстилка евонная мамзелька, да коммунисты треклятые.

— Да ты никак Плуньку выгородить желаешь? — весело, недоверчиво прищурился старик.

Кукшин протянул ему топор:

— Забери, Прохор. Устал я… Ухожу.

Старик невольно принял протянутый ему топор.

Щурясь в полутьме, пытался углядеть лицо товарища — не шутит ли?

Кукшин, грузно хлюпая сапогами по болотной слякоти, и впрямь тронулся прочь — в туман.

— Ты куда ж это… Ты куда ж это, песий ты сын, собрался? — вполголоса, задыхаясь, забормотал старик. — Ты что же это? Ты думал, емтыть, тут забавы тебе? Променады лесные тебе тут? Попугаем гаденыша, да отпустим? По головке погладим, пряник сунем. А там авось и переубедим его ласкою да заботой… Так чтоли? Ты что же думаешь — я в игрушки играю с тобой, сука?!

Кукшин замедлил шаг, прислушиваясь, глянул на старика вполоборота, будто желая что-то сказать.

Но поймав взгляд его вытаращенных глаз, неистово светившихся в сумерках, лишь досадливо махнул толстой ладонью:

— А… Ступай к чорту, Прохор.

Отвернулся и пошлепал себе дальше.

Палка старика мягко упала на мох. Плечи его затряслись. Из самого нутра, из глубин, через морщинистую шею, пропущенный через оскаленный рот и растрепанную бороду, постепенно нарастая, стал пробиваться какой-то щенячий скулеж, тоненький визг… С этим тонким скулением, навроде комариного писка, Прохор стронулся с места, перехватывая топор поудобнее, пошлепал следом за Кукшиным, силуэт которого еще виднелся в тумане.

Жалостливый комариный писк старика Грязных все нарастал и нарастал, и стал уже слышен Кукшину, потому что тот вновь замедлил шаг, и стал оборачиваться… Но вот писк возвысился до безумного отчаянного вопля, переходящего в звериный рев, в котором не осталось уже вовсе ничего человеческого.