Змееныш

С этим ревом старик Грязных обрушил лезвие топора прямо на голову Кукшину. Что-то отвратительно хрустнуло, чавкнуло. Кукшин коротко охнул, расставляя толстые руки будто в реверансе.

Грязных ударил еще дважды, с оттяжкой, прежде чем товарищ-сосед его тяжело повалился в болотную грязь.

Федул и Никодим, не в силах вымолвить ни слова, следили за происходящим.

Старик пнул лежащее у его ног толстое тело сапогом. Убедившись, что Кукшин мертв, пошел обратно, на ходу стирая кровь с иссеченного морщинами лица.

— Ну что, милки, — спросил он, щербато улыбаясь. — Кто тут еще до дому желает проследовать?

Федул шумно сглотнул. Никодим хлюпнул носом.

— Ежели заревешь, — предупредил его Прохор. — Убью.

Подошел к внуку, потрепал по щеке свободной рукой. Никодмика зажмурился, почувствовав щекой липкое и горячее.

— Ну не робей, — ласково продолжал Грязных. — Ты один у меня остался, соколик мой. Жаль, мало тебя учил. Всю науку свою на змееныша тратил. Человека вырастить из него хотел, ты подумай… Чаял, он надежей будет, а ты как был дурак-дураком так и помрешь. А иногда ведь и впрямь дело говоришь. Хвалю.

— О ч-ч-чем т-ты, д-дед, — разлепив дрожащие губы, заикаясь, пролепетал Никодим.

— Даже вот этот вон заметил… — Грязных кивнул в ту сторону, где лежал Кукшин. — Верно все, надобить разделиться. Ты налево ступай, внучек. Я направо. А как приметишь чего — глухарем кричи, понял?

— П-п-понял, — соврал Никодим, пятясь.

Старик отвернулся, и, поигрывая топором, подпрыгивающей веселой походкой скрылся в тумане.

Никодим, понурив голову, всхлипывая и шмыгая носом, поплелся в противоположную сторону, зябко потирая ладонями плечи.

Пьяница Федул стоял тут же, в камышах, боясь пошевелиться. В продолжение всего этого странного диалога между дедом и внуком он боялся проронить хоть слово, боялся даже вздохнуть. Боялся обратить на себе внимание Прохора Грязных.

Лишь убедившись, что дед и внук ушли, Федул позволил себе вторично сглотнуть всухую.

— Выпить бы щаз, — прошептал он, разлепив обложенные губы. — Выпить непременно надо.

Ему хотелось сорваться и побежать, куда глаза глядят, через леса и болота — до первого же кабака, а там хоть трава не расти и плевать что за душой ни копейки. Небось комиссарам про Прохоровы художества доложить — и рублем одарят, и стопку поднесут, а?

Но тут совершенно новый, неведомый звук Федула приковал к месту.

Со стороны болот доносился негромкий плеск и бултыхание. Там, в клубящемся тумане — Федул наблюдал это краем глаза, боясь двинуть шеей — нарастала смутная и величавая тень.

В тот миг, когда Федул готов был уже завопить и стронуться с места, поддавшись панике, что-то гибкое, мокрое, чешуйчатое и скользкое выпросталось из мглы, цепко ухватило его поперек, с хрустом сминая ребра…

… И в мгновение утащило в болота, с хлюпом втянуло в них.

Прохор Грязных шел сквозь туман. Дышал с присвистом, но шел уверенно и бойко, аж подпрыгивал. Зарубив соседа, старик открыл в себе второе дыхание, как учили ярморочные брошюрки про факиров и месмеристов. Плунька, помнится, читал неграмотному деду вслух, потешить, значит, хотел старика… Гаденыш, емтыть!

Прохору Грязных нынче не нужно было ни дневного света, ни примет.

Он был как дикий зверь на охоте — вот-вот найдет Плуньку по запаху. Взял след.

Потому что он уже сам стал — зверь.

Все его обучение для внука было правдой. Человек человеку зверь! Лучше и не скажешь. Вот оно, бежит по венам, лихорадит кожу, цветными кругами пляшет в зрачках.

Осталось только завершить внуково обучение, спросить с ученика в последний раз.

Впереди в тумане показался робкий, едва различимый огонек.

Там, впереди пахло человеком.

Прохор сбавил ход, стал красться. Лишь бы не вспугнуть змееныша…

Самому Прохору казалось, что ступает он совершенно бесшумно, как лесной хищник, как хитрая верткая лиса, что подбирается к курятнику…

Оттого сильнее было удивление и гнев старика, когда в тумане позади него сухо щелкнул взводимый курок, а затем незнакомый хриплый голос велел:

— Ни с места! Застрелю!

— Ты еще кто такой, щучий хвост, чертово семя, — проскрежетал в бороду Прохор с неудовольствием.

— Руки, ну!

Прохор развел в стороны руки, демонстрируя топор.

— Какого чер-рта? — донеслось из тумана. — Ты что тут забыл, борода? По дровишки никак?

— А ты сам кто такой? Леший чтоль?

Из-за спины послышался тихий радостный смех:

— Вроде того.

Прохор отчего-то захохотал в ответ. Да так сильно, что аж закашлялся.

— Леший, а леший?! — отплевываясь и отхаркиваясь, заголосил он, напрочь забыв, что из тумана кто-то угрожает ему револьвером. — А ты часом не видал ли… Мальчонка тут не пробегал ли? С красной тряпкой на шее, эдакой прыткий жеребенок. Никак не сыщу его, суку.

— С красной тряпкой, говоришь? — в голосе незнакомца послышалось явственное недоумение. — Стало быть, пионер?

— Как есть пионер, — радостно подтвердил Прохор, кивая.

— А ты, позволь спросить, милейший… что же это среди ночи за пионерами с топором скачешь? Не милы они тебе?

— Верно, батюшко Леший. Вовсе не милы.