Фандом: Гарри Поттер. На третьем Испытании Турнира Волдеморт вынуждает Виктора Крама принять Метку. После этого ему уже нет дороги назад, в Болгарию. Крам остается в Британии, в рядах Пожирателей Смерти. Три года его жизни — с момента принятия Метки и до последнего мгновения 2 мая 1998 года.
238 мин, 11 сек 18132
— Потому что я тебя люблю, — просто отвечаю. — И пусть он хоть обделается со своими Круциатусами, но любить я тебя не перестану.
Одно дело — Патронус, а другое дело — слова. Гермиона выглядит слегка ошарашенной и даже слегка опускает палочку.
— Если бы я хотел, — невесело кривлюсь, — то я бы давно это сделал.
— Что — «это»? — напряженно интересуется Гермиона.
— Да все, — пожимаю плечами. — Украл, например, и подарил Лорду, перевязанную белым бантиком. У меня для этого было много возможностей, ты не находишь?
Гермиона закусывает губы.
— И почему же ты этого не сделал?
— Потому что… потому что не сделал, — коротко отвечаю и отворачиваюсь, не обращая внимания наставленную на спину палочку.
Потому что и я… моя душа словно понимает, что надеяться мне не на что. То, что я так долго берег, разбилось. Разбивая так же и мое сердце. И у меня больше нет власти… ни над чем. В том числе и над собой.
— Ну, вот ты и узнала, — тихо говорю, глядя на потертую столешницу, упираю руки в кухонный стол. Левый рукав по-прежнему закатан выше, чем правый. — Знаешь пословицу — «Тайное становится явным»?
Гермиона молчит.
— Я знаю, — сглатываю, — что я вовсе не тот человек, который достоин тебя и твоей любви. Делай то, что считаешь нужным, Гермиона. Хочешь — заавадь прямо тут — никого нет, никто не узнает. Хочешь — сдай аврорам. Я покорюсь.
Тишина служит мне ответом. Я на секунду пугаюсь, полагая, что Гермиона ушла, но разум подсказывает, что тогда я услышал бы шум шагов или хлопок аппарации.
— Виктор, — жалобно произносит Гермиона, и я оборачиваюсь с облегчением. Хотя я и готов покориться любому решению Гермионы, но не значит, что мое сердце будет спокойным.
Она стоит, опустив палочку. И во взгляде уже нет такого напряжения, настороженности, готовности отразить атаку. Гермиона смотрит на меня точно таким же взглядом, каким смотрела на Святочном Балу, когда я после показавшегося мне невероятно долгим танца сидел на стуле, стараясь дышать в такт пульсирующей боли в спине.
— Виктор, — повторяет Гермиона. — Ты…
Выжидающе гляжу на девушку.
— Боже, Виктор! — Гермиона делает шаг вперед и обхватывает меня руками. — Боже… Какой же ты идиот… В какое же дерьмо ты влез!
Несмело обнимаю ее в ответ. В голове никаких мыслей. Совершенно, как корова языком слизнула.
— Я знаю, кто может нам помочь! — спустя минуту говорит Гермиона. — Профессор Дамблдор!
— Профессор Дамблдор? — вспоминаю хогвартсовского директора. — И чем же?
— Профессор Дамблдор — самый сильный волшебник в мире! — с нотками гордости произносит Гермиона. — Я думаю, если ты расскажешь ему все, то он обязательно тебе поможет!
— И с чего бы ему помогать незнакомому человеку, особенно выпускнику другой школы? — недоверчиво хмыкаю.
— Виктор! Профессор Дамблдор помогает всем, кто в этом нуждается! — уверенно возражает Гермиона. — Он обязательно найдет выход!
— Ага, вызовет взвод авроров…
— Нет! — Гермиона отстраняется, глядит мне в лицо. — Виктор, послушай. Дамблдору больше ста лет. Он Гриндевальда победил. Он очень мудрый и добрый, поверь! Вы просто поговорите. Я все ему объясню, и он не будет вызывать авроров. Он очень справедливый. Он понимает…
Пожимаю плечами.
— Если ты ему веришь, то поговорю, — перебиваю поток славословия в адрес Дамблдора.
Даже если и вызовет авроров, то и хрен с ним.
Гермиона аппарирует прочь из квартиры практически сразу, когда мы договариваемся о том, что я поговорю с Дамблдором. Или Дамблдор со мной. По всей видимости, отправляется устраивать эту встречу.
Я же остаюсь в квартире, залезаю в постель и обнимаю подушку, все еще хранящую запах волос Гермионы. И понимаю, что страстно хочу одного — чтобы этот хваленый Дамблдор действительно мне помог.
Сообщение от Гермионы приходит через три дня. Все эти три дня я сижу безвылазно в квартире, не зная, каким способом она со мной свяжется — через сову, Патронуса или вообще пришлет маггловское письмо. Доедаю оставшиеся припасы. На четвертый день у меня остается только полпачки крекеров и немного плавленого сыра.
Когда я пью чай, выцарапывая крекером из пластиковой упаковки остатки сыра, в приоткрытую форточку втискивается крохотный сычик, отряхивается, скинув на пол пару перьев и кидает мне на стол надушенный кусочек пергамента. А потом точно так же выбирается обратно.
Разворачиваю.
«Милый, — гласит записка, — жду тебя с нетерпением, как и договаривались, в четыре часа в» Кабаньей Голове«, в Хогсмиде. Целую, сладкий».
И внизу — оттиск накрашенных помадой губ.
Какое-то время взираю на записку с недоумением, и лишь включившаяся логика позволяет мне понять, что пергамент пахнет духами Гермионы. Учитывая, о чем мы с ней договаривались…
Умная девочка, написала так, чтобы не вызвать подозрений. Оно и правильно — откуда ей знать, когда и куда несчастная мини-сова принесет письмо. Вдруг в толпу «коллег» или вообще в момент вызова к Лорду?
Одно дело — Патронус, а другое дело — слова. Гермиона выглядит слегка ошарашенной и даже слегка опускает палочку.
— Если бы я хотел, — невесело кривлюсь, — то я бы давно это сделал.
— Что — «это»? — напряженно интересуется Гермиона.
— Да все, — пожимаю плечами. — Украл, например, и подарил Лорду, перевязанную белым бантиком. У меня для этого было много возможностей, ты не находишь?
Гермиона закусывает губы.
— И почему же ты этого не сделал?
— Потому что… потому что не сделал, — коротко отвечаю и отворачиваюсь, не обращая внимания наставленную на спину палочку.
Потому что и я… моя душа словно понимает, что надеяться мне не на что. То, что я так долго берег, разбилось. Разбивая так же и мое сердце. И у меня больше нет власти… ни над чем. В том числе и над собой.
— Ну, вот ты и узнала, — тихо говорю, глядя на потертую столешницу, упираю руки в кухонный стол. Левый рукав по-прежнему закатан выше, чем правый. — Знаешь пословицу — «Тайное становится явным»?
Гермиона молчит.
— Я знаю, — сглатываю, — что я вовсе не тот человек, который достоин тебя и твоей любви. Делай то, что считаешь нужным, Гермиона. Хочешь — заавадь прямо тут — никого нет, никто не узнает. Хочешь — сдай аврорам. Я покорюсь.
Тишина служит мне ответом. Я на секунду пугаюсь, полагая, что Гермиона ушла, но разум подсказывает, что тогда я услышал бы шум шагов или хлопок аппарации.
— Виктор, — жалобно произносит Гермиона, и я оборачиваюсь с облегчением. Хотя я и готов покориться любому решению Гермионы, но не значит, что мое сердце будет спокойным.
Она стоит, опустив палочку. И во взгляде уже нет такого напряжения, настороженности, готовности отразить атаку. Гермиона смотрит на меня точно таким же взглядом, каким смотрела на Святочном Балу, когда я после показавшегося мне невероятно долгим танца сидел на стуле, стараясь дышать в такт пульсирующей боли в спине.
— Виктор, — повторяет Гермиона. — Ты…
Выжидающе гляжу на девушку.
— Боже, Виктор! — Гермиона делает шаг вперед и обхватывает меня руками. — Боже… Какой же ты идиот… В какое же дерьмо ты влез!
Несмело обнимаю ее в ответ. В голове никаких мыслей. Совершенно, как корова языком слизнула.
— Я знаю, кто может нам помочь! — спустя минуту говорит Гермиона. — Профессор Дамблдор!
— Профессор Дамблдор? — вспоминаю хогвартсовского директора. — И чем же?
— Профессор Дамблдор — самый сильный волшебник в мире! — с нотками гордости произносит Гермиона. — Я думаю, если ты расскажешь ему все, то он обязательно тебе поможет!
— И с чего бы ему помогать незнакомому человеку, особенно выпускнику другой школы? — недоверчиво хмыкаю.
— Виктор! Профессор Дамблдор помогает всем, кто в этом нуждается! — уверенно возражает Гермиона. — Он обязательно найдет выход!
— Ага, вызовет взвод авроров…
— Нет! — Гермиона отстраняется, глядит мне в лицо. — Виктор, послушай. Дамблдору больше ста лет. Он Гриндевальда победил. Он очень мудрый и добрый, поверь! Вы просто поговорите. Я все ему объясню, и он не будет вызывать авроров. Он очень справедливый. Он понимает…
Пожимаю плечами.
— Если ты ему веришь, то поговорю, — перебиваю поток славословия в адрес Дамблдора.
Даже если и вызовет авроров, то и хрен с ним.
Гермиона аппарирует прочь из квартиры практически сразу, когда мы договариваемся о том, что я поговорю с Дамблдором. Или Дамблдор со мной. По всей видимости, отправляется устраивать эту встречу.
Я же остаюсь в квартире, залезаю в постель и обнимаю подушку, все еще хранящую запах волос Гермионы. И понимаю, что страстно хочу одного — чтобы этот хваленый Дамблдор действительно мне помог.
Сообщение от Гермионы приходит через три дня. Все эти три дня я сижу безвылазно в квартире, не зная, каким способом она со мной свяжется — через сову, Патронуса или вообще пришлет маггловское письмо. Доедаю оставшиеся припасы. На четвертый день у меня остается только полпачки крекеров и немного плавленого сыра.
Когда я пью чай, выцарапывая крекером из пластиковой упаковки остатки сыра, в приоткрытую форточку втискивается крохотный сычик, отряхивается, скинув на пол пару перьев и кидает мне на стол надушенный кусочек пергамента. А потом точно так же выбирается обратно.
Разворачиваю.
«Милый, — гласит записка, — жду тебя с нетерпением, как и договаривались, в четыре часа в» Кабаньей Голове«, в Хогсмиде. Целую, сладкий».
И внизу — оттиск накрашенных помадой губ.
Какое-то время взираю на записку с недоумением, и лишь включившаяся логика позволяет мне понять, что пергамент пахнет духами Гермионы. Учитывая, о чем мы с ней договаривались…
Умная девочка, написала так, чтобы не вызвать подозрений. Оно и правильно — откуда ей знать, когда и куда несчастная мини-сова принесет письмо. Вдруг в толпу «коллег» или вообще в момент вызова к Лорду?
Страница 41 из 66
