Фандом: Гарри Поттер. На третьем Испытании Турнира Волдеморт вынуждает Виктора Крама принять Метку. После этого ему уже нет дороги назад, в Болгарию. Крам остается в Британии, в рядах Пожирателей Смерти. Три года его жизни — с момента принятия Метки и до последнего мгновения 2 мая 1998 года.
238 мин, 11 сек 18131
Если бы я мог все вернуть… лучше бы я умер тогда, на том треклятом кладбище. Я бы сделал все, но не поддался.
Сколько я так сижу, не знаю. В комнате заметно темнеет, но мне без разницы. Сегодня я потерял все. Все, ради чего я жил. Ради чего стоит жить.
В себя прихожу от хлопка аппарации.
Дергаюсь от неожиданности, вскидываю голову и едва не задыхаюсь от понимания, кто стоит передо мной.
Гермиона.
Лицо заплаканное, глаза покрасневшие, волосы похожи на паклю. Но это она. Моя самая дорогая девочка. Смысл моей жизни. Сама моя жизнь.
— Гермиона, — облегченно выдыхаю и подаюсь к ней, но она отступает назад, направляя на меня палочку.
— Говори.
Смотрю в родное лицо.
— Гермиона… — только и могу сказать.
— Говори, Виктор, — повторяет Гермиона ровно. — Я слушаю.
Сглатываю.
— Ты хотел объяснить, так объясняй. Или я ухожу!
— Не надо! — поспешно произношу. Сама мысль, что Гермиона уйдет, окатывает ледяной волной. — Я… хорошо. Да, у меня есть Метка, но я не служу ему добровольно. Я никогда не хотел ее принимать. Он принудил меня.
— Как Малфоя, что ли? — голос Гермионы сочится ехидством. — Под Империусом?
— Нет, — опускаю голову. — Под Круциатусом.
Гермиона переступает с ноги на ногу.
— Поясни.
— Там, на кладбище… на третьем Туре, когда он возродился, — поясняю, — он пытал меня Круциатусом, требуя согласия. И я… я дал ему согласие, лишь бы он прекратил.
— Так ты Пожиратель Смерти с того самого момента? — Гермиона изумляется.
— Да, — не поднимаю головы. — С двадцать четвертого мая тысяча девятьсот девяносто пятого года. Именно в тот день я получил это проклятое клеймо. Меньше, чем через полчаса после возрождения Того-Кого-Нельзя-Называть.
— Именно поэтому ты называешь его Лордом, — в голосе Гермионы слышится горечь. — Ну да, как же иначе…
— Я никогда не признавал и не признаю его своим Лордом, — говорю глухо. — Просто все вокруг его так называют… и мне приходится.
— Ага, и убивать тебе тоже приходится, потому что все вокруг убивают?! — рявкает Гермиона. — Да?!
От воспоминаний об убийстве становится еще больнее.
Мне нет оправдания.
Поднимаю голову и смотрю в заплаканное лицо Гермионы. Оно искажено гримасой, щеки мокрые.
— Мне нет оправдания, — тихо говорю. — Но… да, к этому он тоже принуждает.
Воздух становится тягучим, словно янтарь, давит на плечи, не позволяя распрямиться.
— Если бы я мог, — продолжаю, — если бы я мог вернуть прошлое, все переиграть, изменить… Если бы ты знала, сколько раз я проклинал себя за ту слабость на кладбище, сколько раз хотел умереть, чтобы не быть причастным ко всему этому ужасу…
Слова застревают в горле. В комнате повисает тягостное молчание.
— Покажи мне Метку, — наконец, Гермиона нарушает тишину.
Медленно закатываю левый рукав, обнажая ненавистное клеймо, темнеющее на моей руке грязным пятном. Вздох Гермионы, исполненный разочарования, рвет сердце.
— Все-таки… Знаешь, я до последнего надеялась, что это глупый розыгрыш.
— Хотел бы я, чтобы это было так, — хмыкаю. — Только уже ничего не изменить. Ничего не исправить. Я ничего не могу с этим поделать. Я обречен служить этому уроду и выполнять все его приказы. Без какой-либо надежды, что это закончится.
— Но ведь ты можешь этого не делать! — восклицает Гермиона, и я отмечаю такие знакомые гриффиндорские интонации.
— Сбежать предлагаешь? — горько усмехаюсь. — Или в Азкабан отправиться?
— Ну… — неуверенно произносит Гермиона, но я ее перебиваю:
— Только он меня все равно найдет. Год назад он нашел и убил нашего директора, Игоря Каркарова, когда тот, вместо того, чтобы прийти на его зов, собрал ребят и увез в Дурмстранг. А рассчитывать на то, что он будет достаточно милосерден, чтобы просто запереть меня в клетке, как запер Анну Фоминичну… профессора Риддл, я не могу. Я ему не сын, не дочь и вообще никто. И звать меня никак.
Гермиона опять вздыхает, но на этот раз задумчиво.
— Виктор, должен же быть выход! — девушка чешет лоб палочкой.
Решаюсь подняться на ноги, но перед носом тут же возникает подрагивающий кончик.
— Гермиона, — замираю в полусогнутом состоянии, гляжу ей в лицо. — Я не собираюсь на тебя нападать. Я просто хотел встать. Пол твердый. Ты позволишь?
Гермиона сглатывает, отходит на шаг, но в глазах не пропадает настороженность. И от этого щемит сердце. Медленно распрямляюсь, слегка морщась от боли в застоявшихся суставах и мышцах.
Она все так же смотрит на меня. Мысленно улыбаюсь — если бы я захотел на нее напасть, она даже не успела бы понять. Резкий рывок вперед, захват, нажать на нервный узел на запястье, и ее палочка сама выскользнет мне в руку. И все. Без палочки она — ноль без палочки. Тавтология.
Но я не буду. Никогда не буду. Никогда не посмею.
Девочка, моя любимая девочка. Свет в моем окошке. Ясное небо над моей головой.
— Гермиона, — не могу оторвать от нее глаз, показываю пустые ладони. — Я не причиню тебе вреда. Никогда.
— А если он прикажет?! — прищуривается моя любимая.
— Пусть идет в жопу со своими приказами! — выпаливаю. — На тебя я руку никогда не подниму!
— И почему же?
Сколько я так сижу, не знаю. В комнате заметно темнеет, но мне без разницы. Сегодня я потерял все. Все, ради чего я жил. Ради чего стоит жить.
В себя прихожу от хлопка аппарации.
Дергаюсь от неожиданности, вскидываю голову и едва не задыхаюсь от понимания, кто стоит передо мной.
Гермиона.
Лицо заплаканное, глаза покрасневшие, волосы похожи на паклю. Но это она. Моя самая дорогая девочка. Смысл моей жизни. Сама моя жизнь.
— Гермиона, — облегченно выдыхаю и подаюсь к ней, но она отступает назад, направляя на меня палочку.
— Говори.
Смотрю в родное лицо.
— Гермиона… — только и могу сказать.
— Говори, Виктор, — повторяет Гермиона ровно. — Я слушаю.
Сглатываю.
— Ты хотел объяснить, так объясняй. Или я ухожу!
— Не надо! — поспешно произношу. Сама мысль, что Гермиона уйдет, окатывает ледяной волной. — Я… хорошо. Да, у меня есть Метка, но я не служу ему добровольно. Я никогда не хотел ее принимать. Он принудил меня.
— Как Малфоя, что ли? — голос Гермионы сочится ехидством. — Под Империусом?
— Нет, — опускаю голову. — Под Круциатусом.
Гермиона переступает с ноги на ногу.
— Поясни.
— Там, на кладбище… на третьем Туре, когда он возродился, — поясняю, — он пытал меня Круциатусом, требуя согласия. И я… я дал ему согласие, лишь бы он прекратил.
— Так ты Пожиратель Смерти с того самого момента? — Гермиона изумляется.
— Да, — не поднимаю головы. — С двадцать четвертого мая тысяча девятьсот девяносто пятого года. Именно в тот день я получил это проклятое клеймо. Меньше, чем через полчаса после возрождения Того-Кого-Нельзя-Называть.
— Именно поэтому ты называешь его Лордом, — в голосе Гермионы слышится горечь. — Ну да, как же иначе…
— Я никогда не признавал и не признаю его своим Лордом, — говорю глухо. — Просто все вокруг его так называют… и мне приходится.
— Ага, и убивать тебе тоже приходится, потому что все вокруг убивают?! — рявкает Гермиона. — Да?!
От воспоминаний об убийстве становится еще больнее.
Мне нет оправдания.
Поднимаю голову и смотрю в заплаканное лицо Гермионы. Оно искажено гримасой, щеки мокрые.
— Мне нет оправдания, — тихо говорю. — Но… да, к этому он тоже принуждает.
Воздух становится тягучим, словно янтарь, давит на плечи, не позволяя распрямиться.
— Если бы я мог, — продолжаю, — если бы я мог вернуть прошлое, все переиграть, изменить… Если бы ты знала, сколько раз я проклинал себя за ту слабость на кладбище, сколько раз хотел умереть, чтобы не быть причастным ко всему этому ужасу…
Слова застревают в горле. В комнате повисает тягостное молчание.
— Покажи мне Метку, — наконец, Гермиона нарушает тишину.
Медленно закатываю левый рукав, обнажая ненавистное клеймо, темнеющее на моей руке грязным пятном. Вздох Гермионы, исполненный разочарования, рвет сердце.
— Все-таки… Знаешь, я до последнего надеялась, что это глупый розыгрыш.
— Хотел бы я, чтобы это было так, — хмыкаю. — Только уже ничего не изменить. Ничего не исправить. Я ничего не могу с этим поделать. Я обречен служить этому уроду и выполнять все его приказы. Без какой-либо надежды, что это закончится.
— Но ведь ты можешь этого не делать! — восклицает Гермиона, и я отмечаю такие знакомые гриффиндорские интонации.
— Сбежать предлагаешь? — горько усмехаюсь. — Или в Азкабан отправиться?
— Ну… — неуверенно произносит Гермиона, но я ее перебиваю:
— Только он меня все равно найдет. Год назад он нашел и убил нашего директора, Игоря Каркарова, когда тот, вместо того, чтобы прийти на его зов, собрал ребят и увез в Дурмстранг. А рассчитывать на то, что он будет достаточно милосерден, чтобы просто запереть меня в клетке, как запер Анну Фоминичну… профессора Риддл, я не могу. Я ему не сын, не дочь и вообще никто. И звать меня никак.
Гермиона опять вздыхает, но на этот раз задумчиво.
— Виктор, должен же быть выход! — девушка чешет лоб палочкой.
Решаюсь подняться на ноги, но перед носом тут же возникает подрагивающий кончик.
— Гермиона, — замираю в полусогнутом состоянии, гляжу ей в лицо. — Я не собираюсь на тебя нападать. Я просто хотел встать. Пол твердый. Ты позволишь?
Гермиона сглатывает, отходит на шаг, но в глазах не пропадает настороженность. И от этого щемит сердце. Медленно распрямляюсь, слегка морщась от боли в застоявшихся суставах и мышцах.
Она все так же смотрит на меня. Мысленно улыбаюсь — если бы я захотел на нее напасть, она даже не успела бы понять. Резкий рывок вперед, захват, нажать на нервный узел на запястье, и ее палочка сама выскользнет мне в руку. И все. Без палочки она — ноль без палочки. Тавтология.
Но я не буду. Никогда не буду. Никогда не посмею.
Девочка, моя любимая девочка. Свет в моем окошке. Ясное небо над моей головой.
— Гермиона, — не могу оторвать от нее глаз, показываю пустые ладони. — Я не причиню тебе вреда. Никогда.
— А если он прикажет?! — прищуривается моя любимая.
— Пусть идет в жопу со своими приказами! — выпаливаю. — На тебя я руку никогда не подниму!
— И почему же?
Страница 40 из 66
