Зубодёр

— Вид у дяди был ужасный, даже страшный. Волосы странным образом всклокочены, что было очень на него не похоже, а запавшие глаза налились кровью. Лицо выглядело как-то совсем не так: челюсти просели, щёки ввалились, губы тряслись, словно у паралитика, а нижняя часть лица раздулась, как если бы дядя набрал в рот воды. Кожа приобрела багровый, почти фиолетовый оттенок, а на щеке виднелся порез. Губы были сжаты, в глазах появился твёрдый блеск. Он так страшно посмотрел на меня — никогда раньше я не видел у него такого взгляда. Мне показалось, будто я заметил пятна крови на воротнике его рубашки.

Он скрылся в задней части дома и позвал экономку. Услышав его голос, я был потрясён. Голос изменился, стал другим — невнятным и хриплым, как если бы дядя был пьян. Мне удалось лишь отчасти разобрать их диалог, но, похоже, он просил экономку подтвердить, что отец вернётся на следующий день. Ему немедленно надо было уйти, и он вверял меня и Диогена под её опеку.

Получив желаемое подтверждение, дядя проследовал в кабинет. Напуганный, я всё ещё сидел на лестнице и прислушивался к каждому шороху. Из кабинета до меня донёсся скрип перьевой ручки. Потом дядя Эверетт снова вышел. Несмотря на душную ночь, на нём был белый льняной пиджак. Одну руку он держал в кармане, но я видел его бледные пальцы, сжимавшие рукоять пистолета. По всей видимости, дядя не заметил меня, открыл парадную дверь и растворился во тьме.

Я ждал его возвращения, но дядя не вернулся. Диоген сидел за запертой дверью, не реагируя на стук и мольбы. Ночь мы провели без дяди Эверетта. Настало завтра, а я всё ждал. Прошло утро, затем часы пробили двенадцать, пошла вторая половина дня. Диоген продолжал скрываться в своей комнате, а дядя Эверетт всё не возвращался. Мне было дурно от страха.

Отец вернулся вечером, и вид у него был мрачный. Из своей комнаты я слышал приглушенные голоса, доносившиеся с первого этажа. Наконец, около девяти вечера отец вызвал меня в свой кабинет. Не говоря ни слова, он протянул неразборчиво написанную записку. Я до сих пор помню её содержание — слово в слово.

Дорогой Линней,

Сегодня вечером я ходил на улицу Монтегю к М. Дюфуру. По незнанию, я сглупил и пошёл туда, не подстраховавшись. Но возвращаюсь я не тем, что был прежде. Я мог бы препоручить это дело полиции, но — в силу причин, которые могут быть раскрыты, а могут остаться невыясненными — это то, с чем я хотел бы разобраться лично. Если бы ты побывал внутри того дома, Линней, ты бы понял. Эта гнусь, именующая себя Морусом Дюфуром, не имеет права на дальнейшее существование.

Понимаешь, Линней, у меня не было выбора. Дюфур считал себя ограбленным. И я задобрил его. В противном случае, он не отпустил бы ребёнка. Он проделывал страшные вещи. Их следы останутся со мной до конца моих дней.

Если я не вернусь со своей вылазки, юные Диоген и Алоиз могут сообщить тебе все дальнейшие детали по этому вопросу.

Прощай, кузен. По прежнему,

Искренне твой,

Эверетт.

Когда я вернул записку, отец пристально посмотрел на меня:

— Алоиз, не желаешь ли ты объяснить, что это значит? — мягко произнес он, но, тем не менее, звук его голоса сомкнулся вокруг меня подобно стальному капкану.

Сбивчиво — в голосе моём звучали замешательство, стыд и страх — я рассказал отцу обо всём, что случилось. Тот внимательно слушал, не задавая вопросов, не прерывая течения моего повествования. Когда я договорил, отец откинулся на спинку кресла и, сохраняя молчание, задумчиво закурил сигарету. Стоило сигарете превратиться в щепотку пепла в пальцах, он выбросил окурок в пепельницу, подался вперёд и снова прочитал дядину записку. Затем отец глубоко вздохнул, поднялся на ноги, разгладил рубашку, открыл ящик стола и извлёк револьвер. Убедившись, что оружие заряжено, он спрятал его за спиной, затолкав за пояс брюк.

— Папа, что ты собираешься делать? — спросил я, хоть мне и так всё было понятно.

— Собираюсь выяснить, что случилось с твоим дядей Эвереттом, — ответил он, выходя из кабинета и направляясь к парадной двери.

— Возьми меня! — выпалил я.

Отец взглянул на меня и слегка прищурился от удивления.

— Не могу, сынок, — ответил он.

— Но это я виноват! Я должен пойти! Разве ты не понимаешь? — я вцепился в манжету его рубашки. Я просил. Требовал. Умолял.

Наконец, отец медленно кивнул:

— Очень хорошо. Может быть, это — что бы это ни было — преподаст тебе урок.

Прежде чем открыть дверь, отец обернулся, будто свежая мысль пришла ему в голову, взял керосиновую лампу, и мы рискнули выйти в ночь.

Всего лишь несколько вечеров назад я прошел по улице Дофин и свернул на Монтегю — точь-в-точь как мы шагали сейчас. Тогда я раздумывал, каким же глупцом был мой брат, и был очень раздражён тем, что лично мне придется переубеждать его. Теперь же, когда мы приближались к тёмному, безмолвному дому Дюфура, эти мысли тяжёлым камнем лежали у меня на душе.