Зубодёр

Ночь была ветреной и куда более тревожной, чем ночь моей предыдущей прогулки. Ветер раскачивал ветви деревьев, отчего их стволы содрогались, издавая стонущие звуки. По дороге кружились отбрасываемые уличными фонарями тени. Дома, мимо которых мы шли, лежали во мраке, их ставни были наглухо заперты в ожидании надвигающейся бури. Подняв глаза к небу, я увидел, как перед огромной жёлтой луной проносит ветром редкие облака. Несмотря на присутствие отца, меня охватил смертельный ужас — такой, какого я вряд ли испытывал до или после этой ночи.

Пендергаст замолчал. Немного погодя, он встал и принялся ходить из угла в угол, совсем как мсье Бертан сорока пятью минутами раньше. Он остановился у камина, поворошил кочергой угли, и отблески искр угасающего пламени заплясали по комнате. Обойдя библиотеку ещё несколько раз, агент направился к серванту и налил себе щедрую порцию бренди. Залпом выпив, Пендергаст снова наполнил стакан и уселся в кресло. Констанция дожидалась, когда он продолжит рассказ.

— Как и прежде, в доме царили полная темнота и безмолвие. Я взглянул на эркерное окно, но этой ночью в нём не было света. Через сломанную оконную раму сквозняком вытащило кружевную занавеску, и она порхала на ветру, похожая на угодившее в ловушку привидение, отчаянно размахивающее руками в мольбе о помощи.

По скрипящим под тяжестью нашего веса доскам мы с отцом взошли на крыльцо и направились к двери. Я старался не смотреть в сторону тумбы, но не смог удержаться. Зияя тёмным отверстием, странный столбик или ящичек с медным сосудом внутри стоял на прежнем месте. На двери не было ни звонка, ни молоточка. Вручив мне незажжённую лампу, отец вытащил из за пояса револьвер и взялся за дверь. Дверь оказалась незапертой, даже не захлопнутой, и от лёгкого толчка распахнулась вовнутрь, в разверзшуюся темноту. Из глубины дома на нас пахнуло липкой вонью — смесью падали, залежалого мяса и тухлых яиц.

Мы шагнули вовнутрь. В доме стояла кромешная темнота. Отец безуспешно шарил рукой по стене в поисках выключателя, и в этот миг порыв ветра захлопнул входную дверь у нас за спиной. Я подскочил от грохота и замер, дрожа от страха и прислушиваясь к отзвукам эха, раскатившегося по внутреннему пространству особняка.

— Алоиз, — послышался из мрака отцовский голос, — дай сюда лампу.

Хладнокровный, ровный тон его голоса поразил меня. Я поднял лампу над головой, и невидимая рука приняла её. На мгновение вокруг стало тихо. Чиркнула спичка и лампа мигнула жёлтым огоньком. Раздался скрип — это отец выкрутил фитиль, прибавляя яркости, пока не стало… не стало видно, где мы находимся.

Пендергаст сделал глоток бренди, затем второй, и отставил стакан в сторону.

— Мы стояли в парадном. Тусклого света керосиновой лампы хватало только на то, чтобы мельком разглядеть окружающую обстановку. На первый взгляд ничего выдающегося: обыкновенный особняк довоенной постройки в стиле, характерном для кварталов в дельте Миссисипи. Распахнутые двойные двери слева от нас вели в главный зал, справа — в столовую. Впереди виднелся изящный изгиб уходившей наверх широкой лестницы, а подлестничный коридор тянулся куда-то в невидимую даль.

Пендергаст сделал глубокий вдох и медленно выдохнул.

— Глаза понемногу привыкли к полумраку, и мне удалось рассмотреть явную запущенность жилища. На полу лежал потёртый, изъеденный мышами персидский ковер. Картины на стенах настолько потемнели от времени, что их нельзя уже было рассмотреть. Балюстрада частично отсутствовала, а по обеим сторонам лестничного марша стояли вазоны с несколькими засохшими растениями. А потом я обратил внимание на кое-что ещё… на кое-что очень необычное. Комнатные стены и мебель выглядели не ровными, как им надлежало быть. Их поверхность казалась… объёмной, рельефной. Когда отец с опаской дошел до середины парадного, тьма отступила, и я заметил, что всё вокруг, включая обои, источает мириады крошечных сверкающих искр, складывающихся в причудливые завитки и линии. В изумлении я смотрел на них, не в силах понять причину этого необычного эффекта.

Отец быстрее меня сообразил, что это такое. Я услышал, как он сдавленно ахнул и, замерши на месте, протянул лампу к одному из особо замысловатых узоров на обоях.

И тогда я понял, что эти узоры не были обойным рисунком. Они состояли из крошечных блестящих предметов, прикреплённых к стене. Пока я разглядывал завитки, отец шагнул вперед, и я догадался, что это были за блестящие штуковины.