Зверь

Происшествие, конечно, крайне поганое, но это еще не означает, что операцию надо сворачивать. Ничуть! Любая профессия накладывает свой отпечаток на человека. Так, например, милиционер видит в каждом, прежде всего, преступника, и старается, словно рентгеном, проникнут в голову всякого. Для врача любой человек — лишь набор тканей, костей и органов, которые, порой, приходится резать скальпелем. Учителя, особенно школьные, считают всех безмозглыми болванами, привыкнув смотреть на своих подопечных свысока. Есть еще одна профессия — профессия убивать и посылать на смерть. В первый раз… не сказал бы, что это было трудно — в том уравнении, с единственной переменной, были лишь одна неизвестная с двумя значениями — или я, или меня. Дальше — больше. Все привычнее и привычнее. Справедливости ради, стоит заметить, что убивал я исключительно по приказу Родины и партии, еще в те времена, когда Россия была другой — ein reich, ein volk, ein generalsekretДr… да и со врагами тогда понятнее было… Впрочем, я не об этом. Постепенно к смерти относишься все спокойнее и спокойнее. Даже к такой несуразной. И трезвости мысли не теряешь, а особенно, когда от четкости действий зависит жизнь еще, по меньшей мере, одного человека, и этот человек — маленькая девчонка, оказавшаяся в руках террористов.

— Так, Калач, Татарин, Мищ, слушай мою команду — Игоря похоронить, и aufgesessen, — приказал я. — На все про все — двадцать минут. Исполнять.

— Есть, — ответил Калач.

— Jawohl, mein fuhrer, — козырнул Булат.

— Ты подожди! — поднялся с карачек Маркин. — Ты что, хочешь здесь его оставить?

— А ты что предлагаешь, с собой его взять? — вспылил я. — Еще неизвестно…

Тут я чуть не сорвался, почти крикнув, что еще неизвестно, вернемся ли мы сами, но вовремя спохватился. Настроение и так не красноармейское.

— Еще неизвестно, сколько мы прокатаемся, — закончил я.

— Но, Евген, это, как-то… — продолжал зудеть гонщик.

Признаться, я уже не в первый раз пожалел, что взял его с собой. Не осталось в Герке того стержня, того кремня, который был в нем десять лет назад. Погнулся, однако. А то и вовсе — потерялся.

— Halt die fotze! — заорал я. — Вперед, машину заводи.

Похоронив везунчика под ивой на берегу реки, без оружейного салюта, как это обычно принято, с крестом из двух связанным палок, мы продолжили путь. Впереди снова шел ТБС со спаркой КПВТ, оборудованный колейным минным тралом, за ним — командирская машина. Бойцы еще не отошли от утреннего происшествия, потому путь проходил в гробовой тишине. Да, пожалуй, именно в гробовой — самое подходящее слово. Лишь Калач игрался с небольшим светильником в салоне транспорта, изобразив ладонью фигуру, отбрасывавшую на противоположной стене тень, точно собачья голова. Вначале сержант ее просто гавкал, а потом начал изображать завывания. Вскоре и это ему надоело, и боксер вернулся к поглаживанию своего револьвера.

— Командир, — первым нарушил тишину Татарин. — Я все спросить тебя хочу… что ты все время по-немецки шпрехаешь? Нет, в ГРД — оно понятно было, а сейчас-то?

Хм… признаться, никогда об этом не задумывался. Так что теперь, отвечая, придется придумывать на ходу. А, значит, любое объяснение снайпер сочтет отмазкой. Не потому, что я на самом деле не хочу сказать, как есть, а потому что и впрямь — никогда не задумывался над этим. Просто шпрехал, и все.

— Интересный вопрос, — произнес я после недолгих размышлений. — Наверно, потому, что дома у меня, чаще всего, по-немецки говорили. Отец-то у меня немец — Алекс, а не Александр, если по правде.

— Ха! — усмехнулся Булат. — Только не надо вешать мне лапшу на уши, что Железняк — немецкая фамилия! Или это по матери?

— От отца, — заверил я. — Вернее, от деда. Звали его Пауль Эйзенштейн… из немецких коммунистов. До войны он с Фердинандом Порше — еще с тем, отцом, над «Жуком» работал, во время войны — над kampfpanzer«Tiger». Правда, на серийном танке от дедовского «Тигра» осталась лишь башня, но один черт! Кстати, на тех шасси, что сделал мой дед и Порше, в сорок третьем были построены самоходные пушки Sturmgeschutz PaK.43/2, которые у нас так и назывались — «Фердинанд», в честь Порше…

— А как твой дед, после всего этого, сорок пятый-то пережил? — удивился Закиров.

— Сказал же — коммунист дед был до мозга костей, антифашист, впрочем, как и большинство немцев. Не у всех же фляга, как у Гитлера, бежала. Ему приказали — он сделал. Кстати, и специалист, наверно, очень неплохой был. Да, башка у деда вообще отлично варила. Чекисты пылинки с него сдували, но и приглядывать не забывали. В конце сорок третьего попал в плен, а после войны работал в НТБА.

— В чем-чем? — не понял боец.