Трудно представить, чем руководствовались люди, придумавшие поселиться на острове Гроостайн. Эта продуваемая всеми ветрами груда камней могла бы служить источником жизни только для мха, если бы в центре её не располагалась низина, которую поселенцы, не мудрствуя лукаво, назвали Стайнболлэ, то есть «каменная чаша».
Добавить в моё избранное
20 мин, 10 сек 3318
В особенности уязвил его старейшина Кнут Ольсен, который сказал, что дерево всё равно не доживёт до зимы:
— Оно из чужих краёв. Оно проклюнулось — и ждёт другой земли, другой воды, другого воздуха. Оно не приживётся.
Однако дерево прекрасно чувствовало себя под северным небом. Быть может, этому способствовала забота Янсена. Не слушая ворчания жены, в каждый свободный час он ходил в Стайнболлэ, чтобы выполоть вокруг ростка сорняки, снять насекомых с его каплевидных листьев или просто полюбоваться на него. Оле чаще всего составлял ему компанию. «Чудакам у нас на острове переводу не будет» — шутили рыбаки.
Сам Янсен, во всяком случае, уверял, что именно его руки заменяют новому дереву жаркое солнце южных стран. Однако уже к середине лета начал сомневаться в собственных словах. Серебристый росток обладал поразительной силой. Сорняки сами отступали перед ним, насекомые стали его избегать. И рос он со скоростью, которую гроостайнцам, привыкшим наблюдать за ростом ясеня, не с чем было сравнить. За три месяца он поднялся выше пояса среднего человека.
Сандер Янсен гордился ростком, словно ещё одним сыном, и уже насмехался над пророчествами Кнута Ольсена, который твердил, что деревце не переживёт зимы:
— Стайнболлэ — особенное место, края чаши защитили росток от капризов северной погоды, но снега убьют его!
Впрочем, насмешки насмешками, а на зиму Янсен соорудил над деревцем каркас из веток. Он задерживал снег, не позволял смять тонкие ветви и укрывал от морозов.
Каково же было его удивление, когда он обнаружил, что эта хитрость оказалась излишней! Навещая своего растительного питомца, он заметил, что тот, вопреки всему, продолжает расти и зимой.
Этим открытием Янсен поделился только с сыном, обязав его помалкивать. На удивлённый вопрос мальчишки он ответил:
— Не знаю почему. Просто мне кажется, так будет лучше.
Пожалуй, именно с того времени Оле начал замечать, что с отцом творится что-то неладное. Потом это заметили все. Зимние шторма удерживают рыбаков на берегу. Наступает время тёмного эля и долгих разговоров обо всём на свете. Известное дело: чтобы не перессориться, людям нужно говорить о том, что касается их меньше всего. Потому зима — ещё и время песен, древних преданий, таинственных легенд, причудливых сказок. Тут были очень к месту россказни Янсена.
Но в эту зиму, вторую зиму серебряного дерева на Гроостайне, никто их не слышал.
Сандер Янсен был сумрачен и нелюдим. Он избегал собраний, отворачивался, когда слышал песни. Все пожимали плечами, но мирились с новым чудачеством. Не ломись к тому, кто заперся — один из законов островной жизни.
Причиной перемен в характере Янсена стали сны, которые терзали его каждую ночь. Его жена могла об этом знать. Вероятно, стоит сказать, что знала. Но она давно уже была равнодушна к своему Сандеру и не интересовалась его состоянием. Она была настолько равнодушна к мужу, что даже не находила нужным судачить о нём с подругами. Поэтому в действительности состояние отца понимал только Оле. Но и он молчал. Ничего не выноси из закрытого дома, как говорили на Гроостайне.
К тому же Янсен просил его ни с кем не обсуждать дерево, а Оле догадывался, что тревожные сны связаны именно с ним.
Порой он сам бегал к дереву и подолгу наблюдал за ним, кутаясь в шубу из тюленьей шкуры.
Так прожили зиму отец и сын — снедаемые одной тревогой, которую отчего-то не спешили разделить друг с другом.
Весной Кнут Ольсен признал:
— Похоже, Янсен, я был неправ. Быть может, даже не потомки наши, а мы сами на старости лет увидим новый чудный лес на Гроостайне.
Он думал ободрить этим Янсена, но не преуспел. Тот пожал плечами и сказал, глядя в сторону:
— Да, похоже на то.
Потом настал момент, когда весенние заботы вернули Янсена к жизни. Так подумали все, кроме Оле, который единственный понял — вернее, рассудил по себе, — что человек просто не может слишком долго бояться неизвестно чего.
В это лето Янсен почти не позволял себе бесцельных прогулок по морю и даже перестал ходить в Стайнболлэ, к удовольствию свой супруги, которая стала ворчать если не меньше, то без прежней злобы.
А дерево продолжало расти. Даже быстрее, чем прежде, тянуло оно кверху свой тонкий серебристый ствол, выпускало новые ветви, покрывалось каплевидными серебристо-зелёными листьями с чёрной каймой. На сочленениях веток, раздувшихся, как больные суставы, прорастали тонкие шипы. В них был яд: уколы от них долго не проходили. Зато запах у дерева был приятным — пряным, напоминающим мускат из жарких стран, только ещё более тяжёлый.
К осени оно вдвое превышало человеческий рост, и почти такой же длины были его нижние ветви.
Осенью пришла беда: ячменное зерно стало сыпаться с колосьев, не вызрев. Островитяне никогда не видали такого.
— Оно из чужих краёв. Оно проклюнулось — и ждёт другой земли, другой воды, другого воздуха. Оно не приживётся.
Однако дерево прекрасно чувствовало себя под северным небом. Быть может, этому способствовала забота Янсена. Не слушая ворчания жены, в каждый свободный час он ходил в Стайнболлэ, чтобы выполоть вокруг ростка сорняки, снять насекомых с его каплевидных листьев или просто полюбоваться на него. Оле чаще всего составлял ему компанию. «Чудакам у нас на острове переводу не будет» — шутили рыбаки.
Сам Янсен, во всяком случае, уверял, что именно его руки заменяют новому дереву жаркое солнце южных стран. Однако уже к середине лета начал сомневаться в собственных словах. Серебристый росток обладал поразительной силой. Сорняки сами отступали перед ним, насекомые стали его избегать. И рос он со скоростью, которую гроостайнцам, привыкшим наблюдать за ростом ясеня, не с чем было сравнить. За три месяца он поднялся выше пояса среднего человека.
Сандер Янсен гордился ростком, словно ещё одним сыном, и уже насмехался над пророчествами Кнута Ольсена, который твердил, что деревце не переживёт зимы:
— Стайнболлэ — особенное место, края чаши защитили росток от капризов северной погоды, но снега убьют его!
Впрочем, насмешки насмешками, а на зиму Янсен соорудил над деревцем каркас из веток. Он задерживал снег, не позволял смять тонкие ветви и укрывал от морозов.
Каково же было его удивление, когда он обнаружил, что эта хитрость оказалась излишней! Навещая своего растительного питомца, он заметил, что тот, вопреки всему, продолжает расти и зимой.
Этим открытием Янсен поделился только с сыном, обязав его помалкивать. На удивлённый вопрос мальчишки он ответил:
— Не знаю почему. Просто мне кажется, так будет лучше.
Пожалуй, именно с того времени Оле начал замечать, что с отцом творится что-то неладное. Потом это заметили все. Зимние шторма удерживают рыбаков на берегу. Наступает время тёмного эля и долгих разговоров обо всём на свете. Известное дело: чтобы не перессориться, людям нужно говорить о том, что касается их меньше всего. Потому зима — ещё и время песен, древних преданий, таинственных легенд, причудливых сказок. Тут были очень к месту россказни Янсена.
Но в эту зиму, вторую зиму серебряного дерева на Гроостайне, никто их не слышал.
Сандер Янсен был сумрачен и нелюдим. Он избегал собраний, отворачивался, когда слышал песни. Все пожимали плечами, но мирились с новым чудачеством. Не ломись к тому, кто заперся — один из законов островной жизни.
Причиной перемен в характере Янсена стали сны, которые терзали его каждую ночь. Его жена могла об этом знать. Вероятно, стоит сказать, что знала. Но она давно уже была равнодушна к своему Сандеру и не интересовалась его состоянием. Она была настолько равнодушна к мужу, что даже не находила нужным судачить о нём с подругами. Поэтому в действительности состояние отца понимал только Оле. Но и он молчал. Ничего не выноси из закрытого дома, как говорили на Гроостайне.
К тому же Янсен просил его ни с кем не обсуждать дерево, а Оле догадывался, что тревожные сны связаны именно с ним.
Порой он сам бегал к дереву и подолгу наблюдал за ним, кутаясь в шубу из тюленьей шкуры.
Так прожили зиму отец и сын — снедаемые одной тревогой, которую отчего-то не спешили разделить друг с другом.
Весной Кнут Ольсен признал:
— Похоже, Янсен, я был неправ. Быть может, даже не потомки наши, а мы сами на старости лет увидим новый чудный лес на Гроостайне.
Он думал ободрить этим Янсена, но не преуспел. Тот пожал плечами и сказал, глядя в сторону:
— Да, похоже на то.
Потом настал момент, когда весенние заботы вернули Янсена к жизни. Так подумали все, кроме Оле, который единственный понял — вернее, рассудил по себе, — что человек просто не может слишком долго бояться неизвестно чего.
В это лето Янсен почти не позволял себе бесцельных прогулок по морю и даже перестал ходить в Стайнболлэ, к удовольствию свой супруги, которая стала ворчать если не меньше, то без прежней злобы.
А дерево продолжало расти. Даже быстрее, чем прежде, тянуло оно кверху свой тонкий серебристый ствол, выпускало новые ветви, покрывалось каплевидными серебристо-зелёными листьями с чёрной каймой. На сочленениях веток, раздувшихся, как больные суставы, прорастали тонкие шипы. В них был яд: уколы от них долго не проходили. Зато запах у дерева был приятным — пряным, напоминающим мускат из жарких стран, только ещё более тяжёлый.
К осени оно вдвое превышало человеческий рост, и почти такой же длины были его нижние ветви.
Осенью пришла беда: ячменное зерно стало сыпаться с колосьев, не вызрев. Островитяне никогда не видали такого.
Страница 2 из 6
