Трудно представить, чем руководствовались люди, придумавшие поселиться на острове Гроостайн. Эта продуваемая всеми ветрами груда камней могла бы служить источником жизни только для мха, если бы в центре её не располагалась низина, которую поселенцы, не мудрствуя лукаво, назвали Стайнболлэ, то есть «каменная чаша».
Добавить в моё избранное
20 мин, 10 сек 3319
Перепробовали всё, о чём слышали на Большом берегу, от посыпания золой до молитв. Всё было напрасно, большая часть урожая погибла.
Счастье, что рыба в тот сезон охотно шла в сети, нашлось чем заплатить за ячмень. Впервые за десятки лет на Гроостайне сварили эль не из своего зерна. Разумеется, общее мнение было таково, что он заметно уступает былому и по вкусу, и по крепости. Однако ж пили его, куда было деться.
Пили, не зная, что впереди ожидает беда ещё худшая…
Перед зимой тонкие ветви Янсенова дерева склонились до самой земли — так и скрылись они под снегом, согнутые дугами. Весной оказалось, что они вросли в почву и пустили новые побеги. А ещё, когда снег растаял и стёк в озеро Стайнболлэ, на серебристых ветках появились бутоны.
Они раскрылись невиданными цветами с серебристой чашечкой, повторявшей красивый цвет коры, с чёрными лепестками, окаймлёнными кроваво-красной полосой. Лепестки были жёсткими и скребли, как наждак: их покрывали тысячи крошечных волосинок-крючков. Оле, который, в отличие от отца, ещё находил время, чтобы наблюдать за деревом, обнаружил однажды, что эти лепестки захватывали насекомых, привлечённых дурманящим запахом цветов. Поймав добычу, они закрывались, а когда раскрывались наутро, ни единого следа жертвы в них уже не оставалось.
Впрочем, это открытие не произвело на островитян большого впечатления. К середине лета, когда новые побеги подскочили на три-четыре фута, а центральный ствол поднялся на высоту трёх человеческих ростов, стало ясно, что дерево вытягивает из земли слишком много соков. Трава не росла на десятки футов вокруг Янсенова дерева. Ближайшая к нему часть ячменного поля оказалась поражена новой хворью: всходы гибли, едва приподнявшись над землёй. Заболели даже несколько ясеней на краю леса.
Дерево угрожало благополучию острова. Однажды мужчины, взяв топоры, отправились в Стайнболлэ, срубили его, выкорчевали и главный ствол, и все побеги. Сандер Янсен и его старший сын шли впереди всех.
Много топоров затупилось в тот день. Хотя серебряное дерево и уступало по твёрдости «счастливому веслу» зато его отличала необыкновенная вязкость, делавшая труд дровосеков поистине адским. Весь день работали семнадцать мужчин и шестеро подростков. Многим становилось дурно от мускатного запаха древесины. Многих оцарапали сочащиеся ядом шипы, и они надолго заболели. Однако злое древо было побеждено.
Один из отравленных деревом после скончался. Это был шестнадцатилетний внук Кнута Ольсена. Несколько дней он метался в бреду, пугая родных обрывками фраз о далёкой земле, на которой растёт целый лес ядовитых деревьев, и его страшатся, отступают перед ним неведомые существа, не похожие ни на людей, ни на животных.
Поражённые участки поля и леса окопали, и в конце лета собрали урожай, срубили несколько ясеней, которые требовались для починки лодок и хижин. Об «оплошности Янсена» посадившего«чёрное семя» говорили уже без злобы. Даже Кнут Ольсен, болезненно принявший смерть внука, нашёл в себе силы примириться с незадачливым рыбаком.
Последним отголоском драмы стало противостояние других его внуков с Оле Сандерсеном, но вмешательство взрослых положило конец и этому конфликту. Это примирение было последним, что успел сделать Кнут на земле: в начале зимы он умер. Как и всех умиравших в холодное время года, его положили на плоской скале и окружили подобием каменного саркофага, с тем чтобы похоронить подобающим образом, когда оттает земля.
Казалось, жизнь Гроостайна вернулась в прежнюю колею.
Но это была лишь иллюзия, которая развеялась весной.
Когда снег растаял, открылась страшная правда: в Стайнболлэ не осталось ни единой зелёной былинки. Набухшие на ясенях почки так и не распустились. Ничто не поднялось из земли, кроме бесчисленных серебристых ростков, длинных, прочных, шишковатых и шипастых. Они были повсюду: на месте ячменного поля, на полосках, где островитяне сажали овощи, на берегу озерца, среди серых и мёртвых ясеней. Те из людей, кто взялся за лопаты, обнаружили, что вся почва в Каменной чаше густо прошита сетью крепких белесых корней. Они были упругими и с трудом поддавались даже заточенной стали, а когда их тянули — не рвались и словно бы вывёртывались из пальцев.
Нечего было и думать выбрать их из земли. Отчаянные попытки людей побороть зловредную растительность потерпели поражение. Обитатели Гроостайна поняли, что должны покинуть остров, который был их домом в течение многих поколений. Если у кого-то и оставались сомнения, они отпали, когда было решено напоследок похоронить Кнута Ольсена. Разобрав каменный саркофаг покойного старейшины, люди с ужасом увидели, что тело его исчезло, а вместо него на плоской скале лежит туго переплетённый клубок всё тех же серебристых побегов с тёмными, то ли чёрными, то ли фиолетовыми шишками сочленений и острыми шипами.
Непонятно было, откуда они появились в саркофаге, отделённом от Стайнболлэ двумя тысячами футов камня.
Счастье, что рыба в тот сезон охотно шла в сети, нашлось чем заплатить за ячмень. Впервые за десятки лет на Гроостайне сварили эль не из своего зерна. Разумеется, общее мнение было таково, что он заметно уступает былому и по вкусу, и по крепости. Однако ж пили его, куда было деться.
Пили, не зная, что впереди ожидает беда ещё худшая…
Перед зимой тонкие ветви Янсенова дерева склонились до самой земли — так и скрылись они под снегом, согнутые дугами. Весной оказалось, что они вросли в почву и пустили новые побеги. А ещё, когда снег растаял и стёк в озеро Стайнболлэ, на серебристых ветках появились бутоны.
Они раскрылись невиданными цветами с серебристой чашечкой, повторявшей красивый цвет коры, с чёрными лепестками, окаймлёнными кроваво-красной полосой. Лепестки были жёсткими и скребли, как наждак: их покрывали тысячи крошечных волосинок-крючков. Оле, который, в отличие от отца, ещё находил время, чтобы наблюдать за деревом, обнаружил однажды, что эти лепестки захватывали насекомых, привлечённых дурманящим запахом цветов. Поймав добычу, они закрывались, а когда раскрывались наутро, ни единого следа жертвы в них уже не оставалось.
Впрочем, это открытие не произвело на островитян большого впечатления. К середине лета, когда новые побеги подскочили на три-четыре фута, а центральный ствол поднялся на высоту трёх человеческих ростов, стало ясно, что дерево вытягивает из земли слишком много соков. Трава не росла на десятки футов вокруг Янсенова дерева. Ближайшая к нему часть ячменного поля оказалась поражена новой хворью: всходы гибли, едва приподнявшись над землёй. Заболели даже несколько ясеней на краю леса.
Дерево угрожало благополучию острова. Однажды мужчины, взяв топоры, отправились в Стайнболлэ, срубили его, выкорчевали и главный ствол, и все побеги. Сандер Янсен и его старший сын шли впереди всех.
Много топоров затупилось в тот день. Хотя серебряное дерево и уступало по твёрдости «счастливому веслу» зато его отличала необыкновенная вязкость, делавшая труд дровосеков поистине адским. Весь день работали семнадцать мужчин и шестеро подростков. Многим становилось дурно от мускатного запаха древесины. Многих оцарапали сочащиеся ядом шипы, и они надолго заболели. Однако злое древо было побеждено.
Один из отравленных деревом после скончался. Это был шестнадцатилетний внук Кнута Ольсена. Несколько дней он метался в бреду, пугая родных обрывками фраз о далёкой земле, на которой растёт целый лес ядовитых деревьев, и его страшатся, отступают перед ним неведомые существа, не похожие ни на людей, ни на животных.
Поражённые участки поля и леса окопали, и в конце лета собрали урожай, срубили несколько ясеней, которые требовались для починки лодок и хижин. Об «оплошности Янсена» посадившего«чёрное семя» говорили уже без злобы. Даже Кнут Ольсен, болезненно принявший смерть внука, нашёл в себе силы примириться с незадачливым рыбаком.
Последним отголоском драмы стало противостояние других его внуков с Оле Сандерсеном, но вмешательство взрослых положило конец и этому конфликту. Это примирение было последним, что успел сделать Кнут на земле: в начале зимы он умер. Как и всех умиравших в холодное время года, его положили на плоской скале и окружили подобием каменного саркофага, с тем чтобы похоронить подобающим образом, когда оттает земля.
Казалось, жизнь Гроостайна вернулась в прежнюю колею.
Но это была лишь иллюзия, которая развеялась весной.
Когда снег растаял, открылась страшная правда: в Стайнболлэ не осталось ни единой зелёной былинки. Набухшие на ясенях почки так и не распустились. Ничто не поднялось из земли, кроме бесчисленных серебристых ростков, длинных, прочных, шишковатых и шипастых. Они были повсюду: на месте ячменного поля, на полосках, где островитяне сажали овощи, на берегу озерца, среди серых и мёртвых ясеней. Те из людей, кто взялся за лопаты, обнаружили, что вся почва в Каменной чаше густо прошита сетью крепких белесых корней. Они были упругими и с трудом поддавались даже заточенной стали, а когда их тянули — не рвались и словно бы вывёртывались из пальцев.
Нечего было и думать выбрать их из земли. Отчаянные попытки людей побороть зловредную растительность потерпели поражение. Обитатели Гроостайна поняли, что должны покинуть остров, который был их домом в течение многих поколений. Если у кого-то и оставались сомнения, они отпали, когда было решено напоследок похоронить Кнута Ольсена. Разобрав каменный саркофаг покойного старейшины, люди с ужасом увидели, что тело его исчезло, а вместо него на плоской скале лежит туго переплетённый клубок всё тех же серебристых побегов с тёмными, то ли чёрными, то ли фиолетовыми шишками сочленений и острыми шипами.
Непонятно было, откуда они появились в саркофаге, отделённом от Стайнболлэ двумя тысячами футов камня.
Страница 3 из 6
