Вслепую

— Я… — Перед глазами проносятся желтая машина с красной полосой на боку, блики от мигалки, дезинфектор.

— Я ничего не помню.

— Точно?

— Да.

— Не знаю, почему я решил соврать.

— Иван, эта информация очень важна, — начинает было Военный.

— Я не знаю! Я ничего не помню! Как я здесь оказался? Что происходит?

— Боюсь, у нас нет времени объяснять. Вам нужно идти.

— Куда? Знаете что, идите к черту! Пока не расскажете, что происходит, буду сидеть на этом столе хоть до конца света!

Рация замолкает. Тишина набрасывается, как голодный зверь, но ее тут же сменяет новый звук.

Скрипит, открываясь, дверь. Шаркают ноги. Кто-то натужно сопит, словно сильно простужен или весит, по меньшей мере, килограмм сто. Почему он не зовет меня? Может, он в курсе, что тут происходит?

— Эй, — зову я.

Сопение становится громче и ближе, неизвестный активно шаркает в моем направлении. Не успеваю опомниться от ледяного жара, окатившего лицо, как столешница толкает меня в бедро, словно на нее наткнулись с другой стороны.

— Что вам нужно? — голос дает петуха.

Сопение раздается совсем рядом, а мое плечо трогает чья-то… конечность. Не могу назвать ее рукой, потому что пальцев на ней слишком много, длинных, мягких и извивающихся; омерзительные прикосновения, я визжу и отталкиваю от себя столешницу. Что-то катится по полу — рация. Судорожно ищу ее, нахожу по звуку, сжимаю в руке. Сопящий возится на столе, слишком много звуков, в ушах пульсирует кровь, сводя с ума. На ватных ногах добредаю до стены, опираюсь на нее, как вдруг она отъезжает вбок. Видимо, раздвижная. Ухожу от невидимого психа подальше.

За спиной с лязгом смыкаются створки. И тотчас же, словно решив довести меня до инфаркта, взрывается помехами рация.

— Да вашу мать!

— Теперь вы поняли, что приказы нужно выполнять? — говорит мужской голос. Мелодичный и вкрадчивый, он принадлежит не Военному, а новому собеседнику.

— Сколько вас со мной разговаривает? — Изо всех сил прислушиваюсь: не распахнутся ли стеклянные створки, не впустят ли сопящего психа с пальцами-червями?

— На вашем месте я бы сейчас заботился о том, как найти безопасное место.

— Да как я его найду? Я даже не знаю, где нахожусь!

— Я подскажу.

Подчиняюсь. Пока что. Выполняю инструкции, а перед глазами картина: машина, птицы-всполохи, дезинфектор. Возможно, это единственное воспоминание о том, кем я был ранее. Не ахти какое, но я берегу его, словно сокровище.

Военный направляет меня в безопасное место: «Пять шагов вперед, теперь на девяносто градусов влево… влево, а не вправо, у тебя что, совсем память отшибло? А, черт, ты же лицом к камере стоишь». Часть пути приходится проделать на карачках, морщась от боли в коленях. Потом голос приказывает замереть: «Тише, не шуми, они могут услышать».

Рация замолкает.

Я остаюсь один. Наедине с темнотой.

Все это время вокруг работают невидимые механизмы. Ритмично ухает мотор слева. Справа гудит хор электрических пчел. Вдалеке как будто работает сверлильный станок. В этом многоголосом шуме меня не должно быть слышно. С другой стороны, я не узнаю, если ко мне подкрадутся.

Что происходит? Если судить по звукам вокруг, то я нахожусь на заводе. Логичное и понятное объяснение. Жаль, что в него не вписывается червивый человек. Представляю себе создание с букетом извивающихся землисто-розовых конечностей вместо головы.

Другой вопрос, который беспокоит меня: почему я ничего не помню? Ни своего лица, ни имени, ни прошлого. «Тебе что, совсем память отшибло?» Почему Военный так сказал? Он явно о чем-то умалчивает.

Снова ощупываю наклейку, закрывающую глаза. Пальцы скоблят по резине, но не могут содрать ее. Под ней угадываются очертания глазных яблок. И этот факт — что я смогу пробиться к ним, что я смогу видеть — дарит зыбкую надежду.

Что-то отнимает руки от лица. Прежде чем я успеваю завопить, губы накрывает ладонь: тс-с-с. Невидимые пальцы деловито ощупывают лоб, гладят по волосам, проникают за пазуху, щиплют кожу на запястьях. Их много, как будто рядом стоит целая толпа, и ощущений от этих прикосновений так много, что меня колотит. Чья-то рука пожимает мою руку, затем игриво щекочет. Я дрожу, зубы выбивают чечетку до тех пор, пока пальцы не залезают в рот. Хватаются за язык, оттопыривают нижнюю губу, сейчас они залезут в горло, я задохнусь, а они пролезут дальше, чтобы изучить мои внутренности, исследовать меня всего, до последней частички. Кровь шумит в ушах, нарастающий прибой, а когда он отступает, я обнаруживаю себя судорожно дергающимся на полу.

— Иван, вы здесь? Ответьте, — доносится из рации.

— Что это, вашу мать, было?

— Неважно. Оно уже ушло.

— Неважно? Да я тут чуть коньки не отбросил.

— Но не отбросили же.