Вслепую

— Вкрадчивый.

— Вы справились, — говорит Женщина.

— Молодец. Так держать! — добавляет Военный. В воздухе повисает тишина.

— Что вы испытали, когда вас ощупали? Можете описать впечатления?

— Знаете что? Идите вы на хер.

— Присаживаюсь поудобнее. Принимаю защитную стойку на случай, если еще кто-то решит до меня дотронуться.

— Или вы сейчас же мне все рассказываете, или я никуда не пойду. И на ваши дебильные вопросы отвечать не буду. Вам ясно?

На несколько мгновений рация замолкает. А потом голоса начинают рассказывать.

Они тараторят взахлеб, не перебивая, но договаривая друг за другом, словесное полотно без начала и конца.

— … когда я увидела ее снова, она была сама на себя не похожа. Бледная, грязная, на ногах разные туфли, но шагала так решительно, что я на минуту подумала… — … убивать. Мы стреляли в них, они шатались, некоторые даже падали, но и с простреленными конечностями, с переломанными костями продолжали… — … меняться. И, по возможности, относиться к ситуации со здоровым юмором. Что еще нам оставалось? Вы, конечно, пропустили основные события, но представьте… — … между пальцев текла кровь. Пальцы такие хрупкие, бледные, а кровь яркая, как сироп. Как лепестки розы на снегу. А она стонала еле слышно и дышала, часто-часто… — … мы травили газом, сбрасывали бомбы, жгли напалмом, а они все перли, сплошная серая масса, руки-ноги, а между ними — оскаленные лица. Кричат… — Вы можете рассказывать по очереди? Что это была за женщина? Кто на вас нападал? И… — … не стоит думать, что мы сами все понимаем. Это как сад камней: никогда не видно всей картины… — … можете себе представить, я баюкаю ее на руках, после того как она едва не съела мое лицо. А потом достаю пистолет и… — … блам! блам! блам! Конечности разлетаются во все стороны, валятся грудами, но из них… — … рождается новое понимание, как действовать дальше. Так и появились вы. Не преувеличу, если скажу, что вы, Иван… — … убийца. Я убийца, — женский плач.

Остальные голоса замолкают. Рыдания, усиленные динамиком, разносятся по всей округе, стенают вместе с механизмами. Я сжимаю рацию, словно пытаюсь задушить ее, остановить поток слов, но поздно, они проникли под кожу, щекотно, больно, больно, больно. Пластиковая коробочка отравляет меня, но, если ее выбросить, я останусь совсем один, наедине с темнотой, а это еще хуже.

— Что вы хотите? — Зря я это спросил, потому что хор голосов становится таким плотным, что отдельных слов не разобрать, словесная какофония изливается из динамиков бурлящим потоком.

— Стойте, стойте, ну нельзя же так, давайте по отдельности.

— Иван, ваше мнение о происходящем очень… — … глаза для чистоты восприятия… — … ненавидеть… — Стоп! Кто-нибудь один! Хватит!

— Иван, — в наступившей тишине голос Вкрадчивого звучит пугающе, — нам нужно продолжать, чтобы все это прекратить. Идти вперед.

— Да что прекратить? — срываюсь на крик.

— Войну, апокалипсис, восстание машин? Что произошло? Зачем эта наклейка на глаза?

Рация молчит. Вопросы повисают и лопаются мыльными пузырями. Я кричу, голос разносится по помещению, но мертвый кусок пластика не реагирует на крики. Тогда я встаю, добираюсь до ближайшей стены и изо всех сил бью в нее рацией.

— Иван, что вы делаете? — захлебывается динамик. На мгновение мне становится совестно, будто я убиваю живого человека.

— Я вам не Иван! — Всаживаю рацию в стену. Трещит пластик, голоса замолкают.

Клокочущая внутри ярость стихает, ее сменяет страх. Я только что оборвал последнюю связь с живыми людьми. Как теперь выбраться?

Нащупываю место, где корпус рации проломился, провожу зазубренными краями по повязке. Пластик скользит по гладкой поверхности, не оставляет даже царапин. Нужно найти нож. В данный момент я готов снять чертову повязку вместе с кожей.

Что-то происходит.

Ножа так и не нахожу. Ни одной чертовой двери, которая соизволила бы открыться. Только бесконечно длинный коридор. Или не коридор вовсе. Я уже ни в чем не уверен.

Сначала меняются звуки. Скрипы работающих механизмов становятся более мягкими, живыми, в них появляются кокетливые нотки. Ритм машин, от которого сотрясается пол, то становится быстрее, то замедляется. Не сразу соображаю, что он вторит моим шагам. Стоит мне пойти быстрее — и грохот за стеной ускоряется. Озаренный внезапной догадкой, я резко останавливаюсь. И шаги снаружи, а это именно они — грумм, грумм, грумммм — приостанавливаются.

Высоко над головой что-то металлически бренчит, приближаясь. Как будто дрожат, натягиваясь, металлические пружины. Я вмерзаю в бетон, грудная клетка болит от ударов сердца. Все время, пока я шел по коридору, нечто исполинское топало снаружи, следя за каждым моим шагом. Если я поведу себя неправильно, побегу или остановлюсь, то оно разозлится и размажет меня одним метким ударом.