Все равно

Старую дедовскую косу из сарая я давно уже наточил и освоил, так что теперь мерно взмахивал ей, наслаждаясь терпким запахом травяного сока, когда сзади раздался надтреснутый голос:

— Здрав будь, добрый молодец.

Я озадаченно оглянулся и увидел остановившуюся у двора бабку. Хотя, как бабку. Женщина была, очевидно, очень пожилой, но не согбенной и ветхой, как большинство здешних. В её осанке было что-то сильное, упругое, почти молодое. Притягательное. Я сморгнул, и улыбнулся. Голову напекло, что ли, на бабушек заглядываюсь.

— И вам поздорову, государыня, — в тон ей ответил я, отвесив поясной поклон. — Как вас звать-величать? — Озорник, — засмеялась бабка. — А я думаю, ктойта тут такой красивый, да с косой, ну прям как в молодости моей. Антонина Петровна я, баб Тоня, значица. А тебя штот не припомню.

— Витя, — представился я. — Виктор, то есть. Олегович. И я вас тут не видел, хотя все лето с женой живем.

— А я в деревню редко захаживаю, на отшибе живу. Покой люблю, — лукаво улыбнулась баба Тоня, по-молодому мазнув по мне зелёным взглядом. — Гостей, однако ж, с порога не гоню. Заглядывай в гости-то, Витя.

— Ты с кем болтаешь? — из ворот вышла сонная Света, придерживая рукой животик. — Я проснулась, а тебя нет, не разбудил даже. Здравствуйте.

— Доброго здоровичка, — кивнула новая знакомая, с интересом глядя на Свету. — Поздравленья мои будущим родителям. Как девочку называть думаете? — А откуда вы знаете что девочка? — удивилась Света.

— Деточку. Деточку, говорю я, как назовете? — Фу ты, — улыбнулась жена. — Не проснулась ещё, простите. Думаем пока. Ты закончил? — она взяла меня под локоть и слегка потянула. — Пойдем домой.

— Да, я все, — я вдруг почувствовал странную тревогу и напряженность, разлитую в воздухе.

— Идем. До свидания, — сказал я как можно вежливее, чтобы наш уход не выглядел таким явным побегом от надоедливой бабки.

— До свидания, до свидания, — закивала баба Тоня, провожая нас взглядом. — Берегите себя-то.

— Обязательно, — поддакнул я, закрывая ворота.

— Кто это? — зашептала Света, когда мы зашли в дом.

— Да откуда мне знать, бабка какая-то. Живёт, говорит на отшибе одна, вот и хочется язык почесать, наверное. Ты чего? — я заметил, что Света зябко ежится, поглаживая животик.

— Не знаю. Не по себе как-то стало. Смотрит так… Будто просвечивает. Слышал, как она про девочку сказала? — Да, мне тоже показалось что «девочку».

— Да не показалось! Не такая уж я сонная. Откуда она про неё знает? — Угадала просто, — успокоил я жену. — Не накручивай себя. Тут можно ляпнуть наобум — шанс угадать один к двум, немаленький.

— Неприятная бабка, — вздохнула она. — Хорошо, что на отшибе живёт.

Мы посмеялись, но смутное беспокойство у меня в душе все равно осталось. Нет, нет, да припоминалась необычно статная бабкина фигура у двора и не по-стариковски игривый голос: «Заглядывай в гости-то, Витя». С катушек съехала на старости лет?

Несколько дней спустя, наводя порядок в заросшем прогаре, я увидел за забором соседку, и, поздоровавшись, решил навести справки.

— БабМарусь, а что за Антонина Петровна у вас тут на отшибе живёт?

Старушка обернулась так резко, что её качнуло, она неловко оперлась на тяпку, которой мотыжила дорожку между грядками лука.

— Ты где её видал? Про что говорил? — Да ни про что не говорил, — я слегка опешил от такой реакции. — Шла мимо двора, поздоровались, познакомились. А что? — Да… — соседка неловко махнула рукой, явно стыдясь неожиданной вспышки. — Может и ничо. Она у нас… Как тебе сказать, городской ты, смеяться будешь над баснями стариковскими.

— Да ну что вы, бабМарусь, разве можно.

— Можно, можно, — она, прихрамывая, подошла ближе к забору и оперлась о перекладину. — Можно, да не нужно. Ведьма она.

Тут я, надо признаться, чуть не прыснул, но вовремя спохватился и смолчал. Бабка глянула на меня с осуждением.

— Говорила ж смеяться будешь, непутевый, — заворчала она. — А ничо смешного. Годков мне сколь, как думашь? — Лет семьдесят, — польстил я. — Пять.

БабМаруся закудахтала невеселым стариковским смехом.

— Мамке ври, пострел, она хоть вид сделат что верит, — вздохнула она, отсмеявшись. — Восемьдесят два мне, Витюш. А Тоньку я никогда девчонкой не видала. С первых дней, как я себя помнить начала, она молодкой была, да не пигалицей, а крепкой молодухой. Волосы — пламя, глаза — малахит! Мужики за ней косяками ходили, вертела ими как хотела. Повертит да бросит, будто камушек на дороге.

— Рыжая, значит. Глаза зеленые, я заметил. И что ж, красивая и поэтому — ведьма? — Поэтому — сука, — вдруг выплюнула бабМаруся, заставив меня вздрогнуть. — А ведьма потому, что ведьма. Оне издревле там, за деревней-то. Никто уж и не упомнит когда поселились, всегда были, вон как кошки эти ваши рыжие, как лес да речка.