Решение переехать на время беременности в деревню было не то чтобы спонтанным, но довольно внезапным. Как-то все сложилось одно к одному: пустовал старенький дедовский дом, за которым некому было присматривать.
Добавить в моё избранное
58 мин, 46 сек 7407
Скотину заговорить, лихо отвести, порчу снять — все знают к кому идтить. Ребёночка полечить, али наоборот — вытравить, — последнее слово бабка прошипела с ненавистью, наводящей на размышления.
— Лекарка значит, знахарка, — неуверенно сказал я.
— Ведьма, — упрямо повторила старуха, — не болтай ты с ней, Витюша, добра от неё не жди. Бобылка она теперь, два года, как свово старика похоронила.
— Думаете меня у Светы отобьет? — я не выдержал и засмеялся, но бабМаруся не улыбалась.
— За её матерью парни увивались до седых волос, это при живом-то муже. Кто говорит, что и потом хаживали. Как батька помер, да мать пропала — Тонька быстро мужика в дом нашла, вся деревня на выбор была, первого красавца себе увела. Ровно бычка из стада выбирала.
— Мать пропала? Умерла в смысле? — Это мужики у них там по-людски мрут, а бабье племя пропадат, ровно и не было. Одно слово — ведьмы. Черти в ад, поди, утаскивают, прости господи, — бабМаруся торопливо перекрестилась. — Ладно, неча байки стариковски слушать, заруби на носу — с Тонькой бары-растабары не разводи, не болтай языком-то. Оне голову морочат так, что люди себя забывают. А то давно б их спалили, ишшо до советской власти, не посмотрели б что хворых выхаживают. Незнай, сколь выходили, да сколь взамен уморили.
БабМаруся с досадой махнула рукой, кряхтя, распрямилась и пошаркала по тропинке между аккуратно прополотыми грядками лука.
— Не болейте, бабМарусь, спасибо! — крикнул я вслед, но бабка только вновь рукой махнула.
Не деревня, а сказка какая-то. Баба яга, бабка-молодуха, сука рыжая. Весело предки жили, ничего не скажешь. Свете я об этом разговоре, само собой, рассказывать не стал. Не хватало ещё, чтоб нервничать начала.
Но, то ли она почувствовала что-то, то ли просто что-то разладилось вокруг, настроение и самочувствие её начало портиться. За окном понемногу вступала в свои права осень, то и дело моросил дождик. Привычные и уютные раньше занятия вдруг перестали приносить удовольствие, книги надоели, фильмы больше не привлекали. Даже просто лежать в обнимку стало невмоготу — скрипы и шорохи дома вдруг стали нервировать, а по ночам даже пугать. В один из дней мы с удивлением обнаружили, что в морозилке протухло все мясо, хотя, казалось бы, это невозможно. Не то чтоб большая трагедия, я съездил и купил свежего, но настроения подобное не поднимало.
Про жизнь постельную и вовсе речи не было. Света привлекала меня сейчас даже больше, чем былая стройняшка с плоским животом, но сама она интерес к плотским утехам утратила полностью. И не только к ним — Света вдруг потеряла аппетит и осунулась, на её массажке в изобилии стали оставаться волосы, чего раньше я не замечал. Начала просыпаться по ночам в слезах, и долго не могла уснуть, но что приснилось, вспомнить не могла. Она отговаривалась депрессией, говорила, что у беременных бывает. «Девочки, они красоту забирают» — устало улыбалась она. Но когда однажды утром Света обеспокоенно сказала, что дочка стала толкаться реже и слабее, я решил уезжать. Сначала, срочно, на внеочередной осмотр, а после просто уезжать из деревни. Закончились каникулы.
Мы не успели.
Света переодевалась, а я понес вниз по лестнице в сенях первые сумки — сразу перевезти в квартиру — когда в спину мне ударил протяжный мучительный крик. Бросив сумки на ступени, я рванулся назад. Света — лицо белее простыни, глаза закатились — сползала по дверце шкафа сжав руками низ живота, бледно-розовое платье там с пугающей скоростью расцветало алым. Подхватив её на руки я, не разбирая дороги, кинулся в машину.
Никогда в жизни до этой поездки я не водил так — с визгом покрышек, с истеричными гудками и дурным ревом насилуемого движка. Я умудрился на ходу позвонить в больницу райцентра и сквозь стоны Светы описать ситуацию, так что нас уже встречала бригада. Её уложили на каталку и бегом увезли. Меня с ней, конечно же, не пустили, я ходил туда-обратно по приемному покою, не находя себе места, не в силах думать о чём-то, кроме жутких алых потеков на платье жены. В голове крутились мысли одна хуже другой, но я не позволял себе даже на секунду допустить мысль о страшном.
Поэтому, когда ближе к ночи ко мне вышел усталый и грустный врач — я был не готов. Я не готов был слушать о том, что плод был уже мертв, о том, что они боролись до последнего, но кровотечение было слишком обширным, о том, что поочередно отказывали печень, почки, сердце… Я был не готов терять их, не готов терять её.
Никто никогда не готов.
Следующие недели прошли, будто в тумане, круговерть бюрократических и ритуальных бессмысленных телодвижений, которые, кажется, нужны только для того, чтобы люди отвлеклись от самого страшного — от потери близких. Все осталось позади как-то неожиданно, словно и в самом деле было туманом, который развеялся по утру.
Туманом было это солнечное деревенское лето, теплое и тихое, туманом было семейное счастье.
— Лекарка значит, знахарка, — неуверенно сказал я.
— Ведьма, — упрямо повторила старуха, — не болтай ты с ней, Витюша, добра от неё не жди. Бобылка она теперь, два года, как свово старика похоронила.
— Думаете меня у Светы отобьет? — я не выдержал и засмеялся, но бабМаруся не улыбалась.
— За её матерью парни увивались до седых волос, это при живом-то муже. Кто говорит, что и потом хаживали. Как батька помер, да мать пропала — Тонька быстро мужика в дом нашла, вся деревня на выбор была, первого красавца себе увела. Ровно бычка из стада выбирала.
— Мать пропала? Умерла в смысле? — Это мужики у них там по-людски мрут, а бабье племя пропадат, ровно и не было. Одно слово — ведьмы. Черти в ад, поди, утаскивают, прости господи, — бабМаруся торопливо перекрестилась. — Ладно, неча байки стариковски слушать, заруби на носу — с Тонькой бары-растабары не разводи, не болтай языком-то. Оне голову морочат так, что люди себя забывают. А то давно б их спалили, ишшо до советской власти, не посмотрели б что хворых выхаживают. Незнай, сколь выходили, да сколь взамен уморили.
БабМаруся с досадой махнула рукой, кряхтя, распрямилась и пошаркала по тропинке между аккуратно прополотыми грядками лука.
— Не болейте, бабМарусь, спасибо! — крикнул я вслед, но бабка только вновь рукой махнула.
Не деревня, а сказка какая-то. Баба яга, бабка-молодуха, сука рыжая. Весело предки жили, ничего не скажешь. Свете я об этом разговоре, само собой, рассказывать не стал. Не хватало ещё, чтоб нервничать начала.
Но, то ли она почувствовала что-то, то ли просто что-то разладилось вокруг, настроение и самочувствие её начало портиться. За окном понемногу вступала в свои права осень, то и дело моросил дождик. Привычные и уютные раньше занятия вдруг перестали приносить удовольствие, книги надоели, фильмы больше не привлекали. Даже просто лежать в обнимку стало невмоготу — скрипы и шорохи дома вдруг стали нервировать, а по ночам даже пугать. В один из дней мы с удивлением обнаружили, что в морозилке протухло все мясо, хотя, казалось бы, это невозможно. Не то чтоб большая трагедия, я съездил и купил свежего, но настроения подобное не поднимало.
Про жизнь постельную и вовсе речи не было. Света привлекала меня сейчас даже больше, чем былая стройняшка с плоским животом, но сама она интерес к плотским утехам утратила полностью. И не только к ним — Света вдруг потеряла аппетит и осунулась, на её массажке в изобилии стали оставаться волосы, чего раньше я не замечал. Начала просыпаться по ночам в слезах, и долго не могла уснуть, но что приснилось, вспомнить не могла. Она отговаривалась депрессией, говорила, что у беременных бывает. «Девочки, они красоту забирают» — устало улыбалась она. Но когда однажды утром Света обеспокоенно сказала, что дочка стала толкаться реже и слабее, я решил уезжать. Сначала, срочно, на внеочередной осмотр, а после просто уезжать из деревни. Закончились каникулы.
Мы не успели.
Света переодевалась, а я понес вниз по лестнице в сенях первые сумки — сразу перевезти в квартиру — когда в спину мне ударил протяжный мучительный крик. Бросив сумки на ступени, я рванулся назад. Света — лицо белее простыни, глаза закатились — сползала по дверце шкафа сжав руками низ живота, бледно-розовое платье там с пугающей скоростью расцветало алым. Подхватив её на руки я, не разбирая дороги, кинулся в машину.
Никогда в жизни до этой поездки я не водил так — с визгом покрышек, с истеричными гудками и дурным ревом насилуемого движка. Я умудрился на ходу позвонить в больницу райцентра и сквозь стоны Светы описать ситуацию, так что нас уже встречала бригада. Её уложили на каталку и бегом увезли. Меня с ней, конечно же, не пустили, я ходил туда-обратно по приемному покою, не находя себе места, не в силах думать о чём-то, кроме жутких алых потеков на платье жены. В голове крутились мысли одна хуже другой, но я не позволял себе даже на секунду допустить мысль о страшном.
Поэтому, когда ближе к ночи ко мне вышел усталый и грустный врач — я был не готов. Я не готов был слушать о том, что плод был уже мертв, о том, что они боролись до последнего, но кровотечение было слишком обширным, о том, что поочередно отказывали печень, почки, сердце… Я был не готов терять их, не готов терять её.
Никто никогда не готов.
Следующие недели прошли, будто в тумане, круговерть бюрократических и ритуальных бессмысленных телодвижений, которые, кажется, нужны только для того, чтобы люди отвлеклись от самого страшного — от потери близких. Все осталось позади как-то неожиданно, словно и в самом деле было туманом, который развеялся по утру.
Туманом было это солнечное деревенское лето, теплое и тихое, туманом было семейное счастье.
Страница 4 из 16
