Внутри машины сидит человек. В этом у меня нет никаких сомнений. Несмотря на одиннадцать лет, которые я провёл в различных психиатрических клиниках, эта мысль намертво запечатлелась у меня в голове. Но только теперь — в двадцать три года — я впервые осмеливаюсь мысленно вернуться к истории нью-хевенского происшествия.
Добавить в моё избранное
42 мин, 39 сек 8098
Я ПРИВЕЗ ТЕБЯ В ТВОЕ ЛЮБИМОЕ МЕСТО! СКАЖИ СПАСИБО, СЕЙЧАС ТЫ УВИДИШЬ СВОИХ МАМУ И ПАПУ!» Но мы остановились вовсе не у моего дома, а у того места, которого я больше всего боялся, у торгового центра — прямо у ворот в ад.
Полицейский оттолкнул меня в сторону и обнял мальчишку. Он плакал и рыдал, уверяя его, что всё в порядке, что он всё простит, что всё будет хорошо. Тут парень вынул пистолет из его кобуры и выстрелил ему прямо в лицо. Я вздрогнул, услышав выстрел, который казался мне эхом. Как же мне хотелось, что бы этот звук был просто галлюцинацией. Как и мозги полицейского на цементном полу.
На лице ребенка не мелькнуло и тени угрызений совести. Напротив — казалось, он гордился своим поступком. Он нагнулся к простреленному лицу своего отца и сказал: «Гори в аду, ты все равно не был моим настоящим отцом». Потом он захохотал, как гиена, берясь за канистру с бензином. Тогда-то я и достал свой козырной туз — нож у меня в носке. Шакал так увлекся насмешками над трупом своего отца, что не заметил, как лезвие ножа вонзилось ему в шею, как ложка в желе. Только тогда его рефлексы сработали, он уронил пистолет и повернулся лицом ко мне. Но было поздно: нож прошел сквозь его шею и вышел прямо под кадыком. Я хотел перерезать ему горло, и я не жалею об этом. Однако нельзя сказать, что я этим горжусь.
Несколько секунд он истекал кровью, после чего ужас и потрясение застыли на его лице посмертной гримасой. Я не жалел ни отца, ни сына. Вытерев нож об штанину, я убрал его обратно в носок и поднял с земли пистолет полицейского. На секунду я подумал о том, чтобы сбежать, вызвав подмогу по рации из полицейской машины. Часть меня хотела это сделать, но другая успела повидать слишком многое. Я зашел слишком далеко, и мне не оставалось ничего иного, кроме как идти до конца.
С пистолетом в руках я вошел в торговый центр через продуктовый отдел, ожидая увидеть худшее. Впрочем, то, что я считал худшим, оказалось цветочками по сравнению с тем, что я увидел на самом деле. Меня встретила смесь запахов бензина и керосина вместе с последствиями того, что нельзя назвать иначе, как ураганом. В середине зала стояли столы, служившие платформой для еще более страшного ужаса. Они лежали в куче, словно огромные кровавые кирпичи — женщины, матери… Моя мать безжизненно лежала на самом верху, словно звезда на вершине рождественской елки.
Я отшатнулся в ужасе, чувствуя, что я вот-вот потеряю сознание. Меня привело в чувство внезапное движение — в зал вошли дети-шакалы с улыбками на лицах. Теперь их было больше пяти. Их было столько же, сколько мертвых матерей на столах, если не больше. Всё перед глазами стало расплываться, кровь закипела, вид моей изуродованной матери обжигал мозг, как сильная мигрень. Прежде я никогда не стрелял и никого не убивал, кроме шакала у входа. Я угрожал им пистолетом, пытаясь остановить их приближение, но это ничего не дало. Я мало что понимал в стрельбе, но точно знал, что на всех пуль не хватит.
Тогда я приставил пистолет к своему виску. Шакалы застыли на месте. Я засмеялся, с трудом переводя дыхание, пораженный абсурдностью ситуации. Неужели я был в центре этого безумия? Неужели весь их безумный кровавый мир держался только на мне? Конечно, нет. Вдруг чья-то сильная рука выхватила у меня пистолет. Я обернулся и увидел отца. Он был не один, с ним было целое войско. Войско отцов. Герои наконец-то прибыли. Или нет.
Больше половины из них рухнула на колени, увидев то, что стояло в середине зала. Некоторым удалось со слезами подползти к груде мертвых жен, другие пытались выбежать сквозь толпу наружу. Шакалы хором смеялись над бессилием своих отцов. Потом они расступились, как Красное море перед Моисеем, и появился Джейкоб. Его вытолкнули вперед, дрожащего от страха и плачущего как малое дитя. Он встал на колени, держа в руках самое длинное из предсказаний машины, какое я только видел. Джейкоб начал свою речь, и даже убитые горем мужчины застыли на месте, слушая его.
«Вы подвели своих жён, подвели своих детей. Вы повинны в прелюбодеянии, предательстве своих семей, своих жён, своих детей и своего Бога… Сегодня вы все умрёте, умрёте в муках и будете гореть в аду. Вы все прокляты, вы — дураки, которые заботились лишь о своем благе, вы»…
Я уверен, что Джейкоб продолжил бы эту речь, если бы ему не снесло полголовы. Порой, мне кажется, что я увидел, как это случилось еще до того, как раздался выстрел.
Гл. 7
Парковка возле торгового центра была на удивление свободной. Я знал, что в субботу магазины открываются позже, но должно же быть хотя бы несколько покупателей. Вместо них я увидел только одного ребенка. Одного из тех пятерых шакалов. Полицейский бесцеремонно вытащил меня из машины и поволок ко входу, навстречу тому парню. Я помню, как плакал этот человек. Плакал от радости, что он приближался к своему сыну, а это определенно был его сын.Полицейский оттолкнул меня в сторону и обнял мальчишку. Он плакал и рыдал, уверяя его, что всё в порядке, что он всё простит, что всё будет хорошо. Тут парень вынул пистолет из его кобуры и выстрелил ему прямо в лицо. Я вздрогнул, услышав выстрел, который казался мне эхом. Как же мне хотелось, что бы этот звук был просто галлюцинацией. Как и мозги полицейского на цементном полу.
На лице ребенка не мелькнуло и тени угрызений совести. Напротив — казалось, он гордился своим поступком. Он нагнулся к простреленному лицу своего отца и сказал: «Гори в аду, ты все равно не был моим настоящим отцом». Потом он захохотал, как гиена, берясь за канистру с бензином. Тогда-то я и достал свой козырной туз — нож у меня в носке. Шакал так увлекся насмешками над трупом своего отца, что не заметил, как лезвие ножа вонзилось ему в шею, как ложка в желе. Только тогда его рефлексы сработали, он уронил пистолет и повернулся лицом ко мне. Но было поздно: нож прошел сквозь его шею и вышел прямо под кадыком. Я хотел перерезать ему горло, и я не жалею об этом. Однако нельзя сказать, что я этим горжусь.
Несколько секунд он истекал кровью, после чего ужас и потрясение застыли на его лице посмертной гримасой. Я не жалел ни отца, ни сына. Вытерев нож об штанину, я убрал его обратно в носок и поднял с земли пистолет полицейского. На секунду я подумал о том, чтобы сбежать, вызвав подмогу по рации из полицейской машины. Часть меня хотела это сделать, но другая успела повидать слишком многое. Я зашел слишком далеко, и мне не оставалось ничего иного, кроме как идти до конца.
С пистолетом в руках я вошел в торговый центр через продуктовый отдел, ожидая увидеть худшее. Впрочем, то, что я считал худшим, оказалось цветочками по сравнению с тем, что я увидел на самом деле. Меня встретила смесь запахов бензина и керосина вместе с последствиями того, что нельзя назвать иначе, как ураганом. В середине зала стояли столы, служившие платформой для еще более страшного ужаса. Они лежали в куче, словно огромные кровавые кирпичи — женщины, матери… Моя мать безжизненно лежала на самом верху, словно звезда на вершине рождественской елки.
Я отшатнулся в ужасе, чувствуя, что я вот-вот потеряю сознание. Меня привело в чувство внезапное движение — в зал вошли дети-шакалы с улыбками на лицах. Теперь их было больше пяти. Их было столько же, сколько мертвых матерей на столах, если не больше. Всё перед глазами стало расплываться, кровь закипела, вид моей изуродованной матери обжигал мозг, как сильная мигрень. Прежде я никогда не стрелял и никого не убивал, кроме шакала у входа. Я угрожал им пистолетом, пытаясь остановить их приближение, но это ничего не дало. Я мало что понимал в стрельбе, но точно знал, что на всех пуль не хватит.
Тогда я приставил пистолет к своему виску. Шакалы застыли на месте. Я засмеялся, с трудом переводя дыхание, пораженный абсурдностью ситуации. Неужели я был в центре этого безумия? Неужели весь их безумный кровавый мир держался только на мне? Конечно, нет. Вдруг чья-то сильная рука выхватила у меня пистолет. Я обернулся и увидел отца. Он был не один, с ним было целое войско. Войско отцов. Герои наконец-то прибыли. Или нет.
Больше половины из них рухнула на колени, увидев то, что стояло в середине зала. Некоторым удалось со слезами подползти к груде мертвых жен, другие пытались выбежать сквозь толпу наружу. Шакалы хором смеялись над бессилием своих отцов. Потом они расступились, как Красное море перед Моисеем, и появился Джейкоб. Его вытолкнули вперед, дрожащего от страха и плачущего как малое дитя. Он встал на колени, держа в руках самое длинное из предсказаний машины, какое я только видел. Джейкоб начал свою речь, и даже убитые горем мужчины застыли на месте, слушая его.
«Вы подвели своих жён, подвели своих детей. Вы повинны в прелюбодеянии, предательстве своих семей, своих жён, своих детей и своего Бога… Сегодня вы все умрёте, умрёте в муках и будете гореть в аду. Вы все прокляты, вы — дураки, которые заботились лишь о своем благе, вы»…
Я уверен, что Джейкоб продолжил бы эту речь, если бы ему не снесло полголовы. Порой, мне кажется, что я увидел, как это случилось еще до того, как раздался выстрел.
Страница 8 из 11
