Домой

Ну не ташшить же назад потом, верно? Один раз так схоронили, а он, собака, раскопать заставил.

Я в ответ только промычал: да, любопытно, хотя и сомнительно. С другой стороны, факт есть факт: в Комаринке, судя по тем же документам, кладбища своего не было, и хоронили умерших в соседнем поселении, где жили люди вольные.

Я и не заметил, как мы с Михаилом протопали через кладбище и вошли в лес. Редкие могучие березы пополам с тонкими осинками, шуршащий бахромистый ковёр листьев под ногами — красота да и только. Я, засмотревшись на незнакомый переросший гриб, завалившийся под собственным весом набок, не сразу заметил, что Михаил вывел меня к полянке.

— Вот комаринские могилы… Я говорил, ничего тут толком нет. Тут и не лежит-то никто.

Только тут я заметил несколько участков вскопанной земли, чуть приподнятой над естественным лесным рельефом. Ни оградок, ни памятников… Всего я насчитал шесть «могил». Остальные, вероятно, давно уже спрятались от глаз случайных грибников под толщей листьев и травы. Разочарованного вздоха мне сдержать не удалось: такие кадры работу мою не украсят. Михаил, правда, воспринял мою реакцию по-своему:

— Да, не лежит… комаринским мертвецам в этой земле не лежится. Уходят они отсюда.

— Куда уходят? — я был так занят выниманием из рюкзака фотоаппарата, что не сразу понял, о чём он говорит.

— Известно куда. Домой.

— В Комаринку, что ли? — я сощурил один глаз, прижимая к другому видоискатель, навёл фокус и сфотографировал одну из могил, потом вторую и третью. Потом отошел подальше, чтобы запечатлеть несколько на одном кадре. Если старик решил напугать меня местной байкой, то почему бы ему не подыграть? Для работы бесполезно — это уже вотчина фольклористов — но послушать-то любопытно.

— Неее-е… — протянул Михаил. — Домой. Совсем домой. На родную землю. Помрёт человек, а потом встанет из могилы и пойдёт через лес. Так все первые комаринские и ушли. Которых сюда силой пригнали.

Я оторвался от экрана камеры и вежливо улыбнулся ему.

— Как зомби, что ли? — Чегой-то? — не понял он.

— Ну, зомби. Живой мертвец. Как в фильмах ужасов. Они из могил встают и людей живых кусают. И едят.

— Не. Не едят. Просто уходят. Мёртвым-то кушать незачем, — на полном серьёзе пояснил Михаил.

Тут я не выдержал и рассмеялся.

— Слушайте, ну зря стараетесь. Не страшно совсем.

— Тебе не страшно… а мне страшно было, — старик усмехнулся тоже, а потом подошел ко мне поближе и заглянул прямо в глаза. Взгляд у него был спокойный и понимающий. Такой называют отцовским, и я даже успел припомнить, что мой отец в детстве смотрел на меня именно так, когда открывал книгу, чтобы почитать сказку на ночь.

***

На первого мертвеца наткнулись в начале апреля, через три месяца после основания спецпоселения. По сибирским меркам была ещё зима, снега в лесу лежало по колено, а кое-где и по пояс, и был тот снег ровнёхонький, что лист бумаги. Когда шли на вырубку, наткнулись на следы, не похожие ни на звериные, ни на птичьи. Будто человек ломился через лес напрямую, обходя только деревья, загребал снег руками, спотыкался, падал, вставал и шёл дальше. Старшие сразу смекнули: местному человеку, например, охотнику из ельцовских, тут, вдалеке от всех тропинок, делать нечего. Разве что заплутал кто или удирал от зверя. Решили пройти по следу: вдруг там живой человек замерзает? За такое самоуправство, за невыполненную дневную норму можно было и по шапке получить, но всё ж старший, Василь Мироныч, сказал: надо идти.

Настигли его через полкилометра. Шёл он медленно, чуть заваливаясь на правый бок и прихрамывая, иногда хватался за деревья и с силой отталкивался руками от их стволов, чтобы сделать очередной шаг. Одет был не по-зимнему: рубаха какая-то да штаны. На окрики и свисты он не реагировал. Уже когда подошли поближе, увидели и припухшую, синюшно-багровую кожу на руках, кое-где облезшую и обнажившую мышцы, и запах почуяли: гадкий, сладковатый запах мяса с гнильцой, худший запах в мире, куда там помоям или немытому, но живому телу… Все как-то в один момент струхнули и перестали кричать, да было поздно: человек замер на месте и обернулся, являя одутловатое, испещренное морщинами лицо с ввалившимся носом и запавшими глазами, подернутыми белесоватой пеленой. Губ у него не было, расползшаяся в стороны плоть свисала клочьями и обнажала желтые зубы, отчего-то показавшиеся непропорционально длинными и крупными. Зубы эти разжались, и человек издал хриплый звук, не то стон, не то натужный кашель, а потом, вяло ворочая разбухшим языком, произнёс:

— Теперь можно… домой ит-ти.

И, отвернувшись, продолжил свой путь. Почему-то именно в этот момент нервы сдали у всех. Василь Мироныч, оглядываясь вслед своей артели, драпающей по снегу врассыпную, только крикнуть успел:

— Мишка! — и схватил за шиворот. — Стой! Не узнал, что ли?