Сколько себя помню, мне всегда снились странные и тревожные сны. Кошмары, насквозь пропитанные чувством отчаяния и безвыходности, преследуют меня уже больше двадцати лет, а их сюжеты неизменны.
Добавить в моё избранное
38 мин, 27 сек 12446
— Ничего страшного, — вытирая лицо рукавом, говорит мне Ника и достаёт из кармана кофты маленькую лампочку. — Из-за неё тот козёл напал на меня. Но я её спрятала. Смотри, ещё целая.
Внутри стеклянной колбы нет цифр, только крошечная кривая рожица с глупой улыбкой.
— Знаешь, что это такое? Это счастливая лампочка, дурачок, — Ника смеётся, но по её щекам почему-то продолжают струиться слёзы. — Вот возьми, — она суёт её мне в руку. — Беги и отдай её Илюше. Скажи, что нашёл.
— Осталось десять секунд, — сообщает писклявый голос.
Несколько взрослых с мешками наперевес карабкаются вверх по склону ямы. Мужчина в строгом костюме, прижимая ладонь к израненной глазнице, стонет где-то в стороне.
— А ты? — спрашиваю я, когда Ника, подсадив меня, помогает мне выбраться наружу. — Ник, а как же ты? — я тяну ей руку, хочу, чтобы она взялась за неё.
Мне всего шесть и я слишком наивен. Я искренне не понимаю, почему мы не можем прийти к Илюше вместе и показать ему счастливую лампочку. И быть может тогда он позволит уйти нам двоим. Но Ника качает головой и просит меня идти.
Двадцать два года спустя я возвращаюсь назад — туда, где видел её в последний раз. Её фотография, найденная в материалах о пропавших в те годы людях, висит приколотая к карте в моей квартире. Воспитаннице детского дома Веронике Морозовой было двенадцать лет, когда её объявили в розыск. У неё не было ни братьев, ни сестёр. Никто никогда так и не узнает о её истинной судьбе. О том, как пожертвовала собой. И о том, как её счастливая лампочка спасла мою жизнь.
Серые постройки покинутого строителями детского оздоровительного лагеря даже не пытаются прятаться от случайно забредших сюда путников. Сквозь лес прямиком к ним ведёт узкая, заросшая дорога, по которой когда-то ходила тяжёлая техника и самосвалы с песком. Её нет ни на одной карте, но, тем не менее, она существует, а территория заброшенного комплекса ничем не огорожена. Но по какой-то причине это место не пользуется популярностью даже у увлечённых темой заброшек авантюристов. Либо оно и правда мало кому интересно, либо обладает странной магией, отталкивающей от себя всех любопытствующих. В соседних деревнях лишь единицы знают о его существовании, да и те не рассказали мне ничего особо путного.
Золото опавших листьев хрустит под тяжёлой подошвой ботинок, и я вынужден замирать каждый раз, чтобы вслушаться и убедиться, что саундтреком для этих пейзажей служит тишина, лишь изредка прерываемая птицами.
Из трёх одноэтажных зданий отыскать нужное не составило никакого труда. На его окнах всё ещё висят металлические решётки, под которыми каким-то чудом сохранились стёкла. Из-под покрывшего стены мха тут и там виднеются островки краски.
Кишки скручивает в узел, едва я понимаю, что только что отыскал место из своих кошмаров. Вход в него прикрывает слегка покосившаяся деревянная дверь, неподалёку от которой рядом со сломанной скамейкой я замечаю два небольших холмика. Лишь приблизившись к ним, я понимаю, что это могилы. Из присыпанных листьями земляных валиков торчат сделанные из веток кресты. Во всей этой ритуальности и символизме отчётливо читается вовсе не трепет и благоговение перед христианскими традициями, а попытка подражания, неловкая и неказистая имитация чего-то увиденного ранее. Выглядит всё так, словно это сделал ребёнок. Достаточно большой и сильный, чтобы вырыть две могилы и похоронить в них двух взрослых людей.
Включив налобный фонарик и вооружившись травматикой, я делаю три быстрых выдоха и вхожу в здание. Деревянная дверь поддаётся с трудом: петли давно проржавели и поросли мхом. Как я и предполагал, внутри постройки всего одно большое помещение. Немногочисленные перегородки были снесены давным-давно. Судя по хлюпающим под ногами лужам, потолки протекали, и доски, что когда-то застилали пол, успели прогнить. Подкрутив регулятор яркости, я заставляю свет, сочащийся из фонарика, развеять удушающий сумрак. Солнце уже почти не пробивается сюда сквозь грязные окна. Из темноты проступают остовы мостящихся у стен пружинных коек, на некоторых из которых даже сохранились изрядно потрёпанные и промокшие насквозь матрасы. Я бреду по широкому проходу между ними, и луч света мечется от одной койки к другой. Многочисленные тонкие трубки, похожие на мёртвых белёсых червей, свисают с металлических спинок, стелятся по залитому водой полу и тянутся куда-то вперёд. Чем ближе я подхожу к дальнему концу помещения, тем сильнее стучит сердце в моей груди. Воспоминания накатывают волнами, прорезаются сквозь плотный барьер, что возвели защитные механизмы моей психики два десятилетия тому назад. Всё это больше не вымысел. Каждая деталь Общего дома реальна. Как и всё то, что я пережил, будучи его пленником.
Огромная широкая кровать Илюши стоит на том самом месте, где и должна. Одна из её ножек сломалась, отчего та слегка покосилась.
Внутри стеклянной колбы нет цифр, только крошечная кривая рожица с глупой улыбкой.
— Знаешь, что это такое? Это счастливая лампочка, дурачок, — Ника смеётся, но по её щекам почему-то продолжают струиться слёзы. — Вот возьми, — она суёт её мне в руку. — Беги и отдай её Илюше. Скажи, что нашёл.
— Осталось десять секунд, — сообщает писклявый голос.
Несколько взрослых с мешками наперевес карабкаются вверх по склону ямы. Мужчина в строгом костюме, прижимая ладонь к израненной глазнице, стонет где-то в стороне.
— А ты? — спрашиваю я, когда Ника, подсадив меня, помогает мне выбраться наружу. — Ник, а как же ты? — я тяну ей руку, хочу, чтобы она взялась за неё.
Мне всего шесть и я слишком наивен. Я искренне не понимаю, почему мы не можем прийти к Илюше вместе и показать ему счастливую лампочку. И быть может тогда он позволит уйти нам двоим. Но Ника качает головой и просит меня идти.
Двадцать два года спустя я возвращаюсь назад — туда, где видел её в последний раз. Её фотография, найденная в материалах о пропавших в те годы людях, висит приколотая к карте в моей квартире. Воспитаннице детского дома Веронике Морозовой было двенадцать лет, когда её объявили в розыск. У неё не было ни братьев, ни сестёр. Никто никогда так и не узнает о её истинной судьбе. О том, как пожертвовала собой. И о том, как её счастливая лампочка спасла мою жизнь.
Серые постройки покинутого строителями детского оздоровительного лагеря даже не пытаются прятаться от случайно забредших сюда путников. Сквозь лес прямиком к ним ведёт узкая, заросшая дорога, по которой когда-то ходила тяжёлая техника и самосвалы с песком. Её нет ни на одной карте, но, тем не менее, она существует, а территория заброшенного комплекса ничем не огорожена. Но по какой-то причине это место не пользуется популярностью даже у увлечённых темой заброшек авантюристов. Либо оно и правда мало кому интересно, либо обладает странной магией, отталкивающей от себя всех любопытствующих. В соседних деревнях лишь единицы знают о его существовании, да и те не рассказали мне ничего особо путного.
Золото опавших листьев хрустит под тяжёлой подошвой ботинок, и я вынужден замирать каждый раз, чтобы вслушаться и убедиться, что саундтреком для этих пейзажей служит тишина, лишь изредка прерываемая птицами.
Из трёх одноэтажных зданий отыскать нужное не составило никакого труда. На его окнах всё ещё висят металлические решётки, под которыми каким-то чудом сохранились стёкла. Из-под покрывшего стены мха тут и там виднеются островки краски.
Кишки скручивает в узел, едва я понимаю, что только что отыскал место из своих кошмаров. Вход в него прикрывает слегка покосившаяся деревянная дверь, неподалёку от которой рядом со сломанной скамейкой я замечаю два небольших холмика. Лишь приблизившись к ним, я понимаю, что это могилы. Из присыпанных листьями земляных валиков торчат сделанные из веток кресты. Во всей этой ритуальности и символизме отчётливо читается вовсе не трепет и благоговение перед христианскими традициями, а попытка подражания, неловкая и неказистая имитация чего-то увиденного ранее. Выглядит всё так, словно это сделал ребёнок. Достаточно большой и сильный, чтобы вырыть две могилы и похоронить в них двух взрослых людей.
Включив налобный фонарик и вооружившись травматикой, я делаю три быстрых выдоха и вхожу в здание. Деревянная дверь поддаётся с трудом: петли давно проржавели и поросли мхом. Как я и предполагал, внутри постройки всего одно большое помещение. Немногочисленные перегородки были снесены давным-давно. Судя по хлюпающим под ногами лужам, потолки протекали, и доски, что когда-то застилали пол, успели прогнить. Подкрутив регулятор яркости, я заставляю свет, сочащийся из фонарика, развеять удушающий сумрак. Солнце уже почти не пробивается сюда сквозь грязные окна. Из темноты проступают остовы мостящихся у стен пружинных коек, на некоторых из которых даже сохранились изрядно потрёпанные и промокшие насквозь матрасы. Я бреду по широкому проходу между ними, и луч света мечется от одной койки к другой. Многочисленные тонкие трубки, похожие на мёртвых белёсых червей, свисают с металлических спинок, стелятся по залитому водой полу и тянутся куда-то вперёд. Чем ближе я подхожу к дальнему концу помещения, тем сильнее стучит сердце в моей груди. Воспоминания накатывают волнами, прорезаются сквозь плотный барьер, что возвели защитные механизмы моей психики два десятилетия тому назад. Всё это больше не вымысел. Каждая деталь Общего дома реальна. Как и всё то, что я пережил, будучи его пленником.
Огромная широкая кровать Илюши стоит на том самом месте, где и должна. Одна из её ножек сломалась, отчего та слегка покосилась.
Страница 10 из 11
