Сколько себя помню, мне всегда снились странные и тревожные сны. Кошмары, насквозь пропитанные чувством отчаяния и безвыходности, преследуют меня уже больше двадцати лет, а их сюжеты неизменны.
Добавить в моё избранное
38 мин, 27 сек 12444
— Почему сейчас? — вдруг задаётся вопросом отец. — Почему спустя столько лет тебе вдруг понадобились ответы? Что если мы с мамой хотели защитить тебя? Как и твой разум, по какой-то причине избавившийся от этих воспоминаний.
Я ощущаю во рту кисловатый привкус и подкатывающую тошноту.
— Значит, что-то действительно было, — выдыхаю я.
— Так или иначе, я не вправе скрывать от тебя что-либо, — говорит отец.
— Тогда расскажи мне, — почти молю я его.
— Боюсь, я разочарую тебя, потому что тех ответов, что у меня имеются, недостаточно, — он сдавливает пальцами переносицу и прикрывает глаза, собираясь с мыслями. — Тебе было шесть. Каждое лето мы ездили за город к бабушке. Помогали с огородами, отдыхали от загазованного мегаполиса, а ты резвился у неё во дворе. Ты никогда не уходил за его пределы, но однажды мы на какое-то время отвлеклись, а опомнившись, вдруг осознали, что тебя нигде нет. Подняли на уши всю округу, но всё было бесполезно. На третий день в лес отправился поисковый отряд, мы искали тебя три недели, — слова даются ему тяжело. — Говорили, что люди в тех местах пропадали и раньше, но до нас эти слухи дошли слишком поздно. Казалось, что мы потеряли тебя навсегда. Всюду были развешены листовки с твоей фотографией. Я не спал ночами, участвовал в поисках. Твоя мама всё время сидела на крыльце, потому что боялась, что ты вернёшься и увидишь, что дома никого нет. Четыре недели спустя я потерял надежду, а мама всё ещё верила, что ты жив, но мне казалось невозможным, что шестилетний ребёнок, пропавший вот так внезапно, каким-то чудом выживет и вернётся домой. Я был готов к худшему, когда тебя, наконец, нашли.
— Как это случилось? — Ты просто спал на остановке в пятнадцати километрах от города и примерно в двадцати вверх по трассе от посёлка. Врачи обнаружили в твоей крови снотворные препараты и фенобарбитал. На твоих руках нашли множественные следы от игл. Ты был слаб, почти не говорил. Всё твердил про игровую комнату, про какую-то лампочку и свою подругу. Повторял снова и снова, что тебе нужно вернуться за ней.
— Вы искали место, о котором я говорил? — спрашиваю я.
— Искали, но что толку? У нас не было ни координат, ни каких либо подсказок, лишь едва ли понятные слова шестилетнего ребёнка, у которого констатировали шок и наркотическое опьянение.
— А что потом? — Со временем ты и вовсе перестал об этом говорить. Будто ничего и не было, — отец вздыхает. — Потом начались ночные кошмары, заставлявшие тебя кричать так, что порой это сводило с ума. Мы с мамой подыгрывали тебе как могли. Мы никогда не возвращались к разговору о случившемся, но я так и не сумел справиться с гнетущим чувством вины: с тем, что не сберёг тебя, а после не смог отыскать виновных. Твои ночные кошмары, крики и последовавшая замкнутость, служили мне напоминанием. Каждый день.
Наши взгляды пересекаются и тогда его каменная стена самоконтроля и сдержанности осыпается.
— Мне очень жаль, сын, — подбородок отца дрожит. — Прости, — выдавливает он из себя и вдруг прикрывает глаза рукой.
И тогда мне кажется, что он ждал возможности произнести эти слова так же долго, сколько я искал ответы на свои вопросы.
— Ты не виноват, — говорю я то, в чём сейчас он нуждается больше всего на свете. — И никогда не был.
От порывов ветра осенний лес угрожающе шипит, как огромный злой змей, качаются красно-жёлтые кроны деревьев. Остановку с говорящим названием «Пятнадцатый километр» перекрасили и облагородили. Облупившуюся голубую краску заменила свежая — светло-зелёная. Но место то самое. В этом нет никаких сомнений.
За последний год я просмотрел сотни материалов, поднял архивы и выпуски старых газет, отыскал огромное множество статей, затерянных в интернете, десятки имён и фамилий без вести пропавших, но так и не найденных людей. Все они исчезли в радиусе тридцати километров. Я даже распечатал большую отмасштабированную карту региона, на которой отмечал цветастыми канцелярскими кнопками примерные места исчезновений, череда которых, как выяснилось, прекратилась уже почти двенадцать лет тому назад. Этот факт внушал надежду на то, что кошмару из моего детства уже давно пришёл конец. Но каждый раз, перечитывая списки тех, кто так и не вернулся домой, я чувствую жгучую горечь.
В центре начерченного на карте круга обведена маленькая, едва заметная область — то самое место, где накануне развала Союза, была запущена стройка детского оздоровительного лагеря. Если верить бумагам и редким фотографиям, сделанным искателями таких вот мрачных заброшек, проект свернули ещё на ранней стадии, когда отстроить успели всего пару одноэтажных зданий из запланированных двенадцати корпусов. Сложно поверить, что ни поисковые отряды, ни правоохранительные органы так ни разу и не проверили объект, учитывая как много исчезновений фиксировалось в радиусе пары десятков километров вокруг него в течение двух десятилетий.
Я ощущаю во рту кисловатый привкус и подкатывающую тошноту.
— Значит, что-то действительно было, — выдыхаю я.
— Так или иначе, я не вправе скрывать от тебя что-либо, — говорит отец.
— Тогда расскажи мне, — почти молю я его.
— Боюсь, я разочарую тебя, потому что тех ответов, что у меня имеются, недостаточно, — он сдавливает пальцами переносицу и прикрывает глаза, собираясь с мыслями. — Тебе было шесть. Каждое лето мы ездили за город к бабушке. Помогали с огородами, отдыхали от загазованного мегаполиса, а ты резвился у неё во дворе. Ты никогда не уходил за его пределы, но однажды мы на какое-то время отвлеклись, а опомнившись, вдруг осознали, что тебя нигде нет. Подняли на уши всю округу, но всё было бесполезно. На третий день в лес отправился поисковый отряд, мы искали тебя три недели, — слова даются ему тяжело. — Говорили, что люди в тех местах пропадали и раньше, но до нас эти слухи дошли слишком поздно. Казалось, что мы потеряли тебя навсегда. Всюду были развешены листовки с твоей фотографией. Я не спал ночами, участвовал в поисках. Твоя мама всё время сидела на крыльце, потому что боялась, что ты вернёшься и увидишь, что дома никого нет. Четыре недели спустя я потерял надежду, а мама всё ещё верила, что ты жив, но мне казалось невозможным, что шестилетний ребёнок, пропавший вот так внезапно, каким-то чудом выживет и вернётся домой. Я был готов к худшему, когда тебя, наконец, нашли.
— Как это случилось? — Ты просто спал на остановке в пятнадцати километрах от города и примерно в двадцати вверх по трассе от посёлка. Врачи обнаружили в твоей крови снотворные препараты и фенобарбитал. На твоих руках нашли множественные следы от игл. Ты был слаб, почти не говорил. Всё твердил про игровую комнату, про какую-то лампочку и свою подругу. Повторял снова и снова, что тебе нужно вернуться за ней.
— Вы искали место, о котором я говорил? — спрашиваю я.
— Искали, но что толку? У нас не было ни координат, ни каких либо подсказок, лишь едва ли понятные слова шестилетнего ребёнка, у которого констатировали шок и наркотическое опьянение.
— А что потом? — Со временем ты и вовсе перестал об этом говорить. Будто ничего и не было, — отец вздыхает. — Потом начались ночные кошмары, заставлявшие тебя кричать так, что порой это сводило с ума. Мы с мамой подыгрывали тебе как могли. Мы никогда не возвращались к разговору о случившемся, но я так и не сумел справиться с гнетущим чувством вины: с тем, что не сберёг тебя, а после не смог отыскать виновных. Твои ночные кошмары, крики и последовавшая замкнутость, служили мне напоминанием. Каждый день.
Наши взгляды пересекаются и тогда его каменная стена самоконтроля и сдержанности осыпается.
— Мне очень жаль, сын, — подбородок отца дрожит. — Прости, — выдавливает он из себя и вдруг прикрывает глаза рукой.
И тогда мне кажется, что он ждал возможности произнести эти слова так же долго, сколько я искал ответы на свои вопросы.
— Ты не виноват, — говорю я то, в чём сейчас он нуждается больше всего на свете. — И никогда не был.
От порывов ветра осенний лес угрожающе шипит, как огромный злой змей, качаются красно-жёлтые кроны деревьев. Остановку с говорящим названием «Пятнадцатый километр» перекрасили и облагородили. Облупившуюся голубую краску заменила свежая — светло-зелёная. Но место то самое. В этом нет никаких сомнений.
За последний год я просмотрел сотни материалов, поднял архивы и выпуски старых газет, отыскал огромное множество статей, затерянных в интернете, десятки имён и фамилий без вести пропавших, но так и не найденных людей. Все они исчезли в радиусе тридцати километров. Я даже распечатал большую отмасштабированную карту региона, на которой отмечал цветастыми канцелярскими кнопками примерные места исчезновений, череда которых, как выяснилось, прекратилась уже почти двенадцать лет тому назад. Этот факт внушал надежду на то, что кошмару из моего детства уже давно пришёл конец. Но каждый раз, перечитывая списки тех, кто так и не вернулся домой, я чувствую жгучую горечь.
В центре начерченного на карте круга обведена маленькая, едва заметная область — то самое место, где накануне развала Союза, была запущена стройка детского оздоровительного лагеря. Если верить бумагам и редким фотографиям, сделанным искателями таких вот мрачных заброшек, проект свернули ещё на ранней стадии, когда отстроить успели всего пару одноэтажных зданий из запланированных двенадцати корпусов. Сложно поверить, что ни поисковые отряды, ни правоохранительные органы так ни разу и не проверили объект, учитывая как много исчезновений фиксировалось в радиусе пары десятков километров вокруг него в течение двух десятилетий.
Страница 8 из 11
