Пассажиры

Мы все дальше углублялись в дебри «за Молоканкой». Я ловил на себе быстрые взгляды редких прохожих. Наша процессия, должно быть, вызывала у них недоумение. Однако ни одного из нас не потревожили.

Если честно, я не понимал почему.

Вскоре усатый резко свернул к неприметному домишке, одному из многих, добавлявших сочные штрихи к картине упадка мира, распростершегося «за Молоканкой». Я поспешно схватился за сигареты.

Усатый не без усилия отворил покосившуюся калитку в обшарпанных до рыхлости воротах, но почему-то не вошел во двор, а остановился на пороге и наконец обернулся.

Процесс раскуривания замаскировал мой интерес и позволил выиграть несколько мгновений. Во всяком случае, в моем представлении это должно было сработать именно так.

Даже на расстоянии я чувствовал его колючий взгляд. Он посмотрел сначала на меня, потом на девушку, затем огляделся по сторонам. На его жестком лице отразилось недовольство. Он шагнул во двор и скрылся из вида.

Девушка, пошатываясь, шагала посреди улицы. Она прошла мимо меня, и вдруг в ней что-то сломалось. Будто сорвало центровой болт, удерживавший части тела вместе. Она покачнулась и судорожно взмахнула руками — в этом движении было не больше цельности, чем в случайном рывке марионетки. С трудом удержав равновесие, она попыталась сделать следующий шаг и едва не упала.

Видеть ее было мучительно. Между тем отсутствие усатого словно сняло какие-то чары, запрещавшие обитателям «гетто» интересоваться нами. Трое разбитных парней направились к ней, не забывая посматривать и на меня. Возможно, они считали, что я ее кавалер, и готовились вдоволь повеселиться.

Я совсем не хотел вступаться за эту наркоманку. Я не хотел ее спасать, это грозило несоразмерными неприятностями. В конце концов, она была для меня пустым местом!

Рядом с этими колодниками пацаны Ромки Карасева смотрелись бы тонко воспитанными интеллигентами. Я с досадой зажал в зубах сигарету и двинулся им наперерез. Иногда я совершаю поступки без всякого резона, зная, что потом буду сожалеть о них. Без этой дури я не стал бы журналистом. Хотя бы и на сдыхающем региональном телеканале.

— Ну ты, детка, даешь! — восхитился самый рослый из парней. — Заблудилась? А не делай шопинг под кайфом.

— На чем сидишь? — спросил второй. — Подскажи, глядишь, поможем найти чо хочешь. Если дашь кой-чо!

Первый заржал, а третий уже встречал меня словами:

— А ты чо здесь забыл, дядя? — Ее, — указал я на девушку. — И не забыл, а нашел.

— Звиняй, мы первые…

Он вдруг осекся и посмотрел мимо меня. Я оглянулся. У меня за спиной стоял усатый. Глаза у него были неподвижные, словно мертвые.

— А ты чо за хлыщ, нах?

Это прозвучало совсем не так грозно, как хотелось бы рослому. Он собирался сказать что-то еще, но тут между ним и тем парнем, который заговорил со мной, мелькнула тонкая женская рука, которая властно раздвинула их. Вперед выступила красивая женщина чуть за тридцать. Не проронив ни звука, она взяла девушку за запястье и повела к кривому домишке.

Усатый положил мне на плечо холодную и чрезвычайно тяжелую руку, кивнул, приказывая следовать в том же направлении.

Мертвые глаза и холодная энергетика отбивали желание спорить с ним. «Молоканские» тоже ничего не сказали, только проводили нас ошарашенными взглядами.

Перед калиткой я попытался стряхнуть оцепенение. Однако дальше «ну, я…» язык ничего не выговорил. Так и не смог сказать, что я, мол, пойду, потому что мне… ну, пора идти. Очень надо, понимаете? Я бы не спешил, но меня ждут…

Он потянул меня за собой, и я пошел. Не могу назвать свое состояние прострацией, я не был равнодушен или отстранен. Напротив, мной владел ужас, я осознавал, что тело меня практически не слушается. Но мучительный зуд в сознании, который заставил меня искать встречи с Карасевым ради возвращения флешки, а потом толкнул выйти из автобуса, утихал с каждым шагом.

Усатый провел меня через захламленный двор. Кривой дом врастал в землю и уже не нуждался в крыльце: пол находился на одном уровне с грунтом. Шагнув внутрь, я оказался в тесных сенях и стукнулся бедром о край газовой плиты. Стоявшая на ней сковородка сухо брякнула. Чугунная рука усатого повела меня вглубь дома, пропитавшегося затхлой вонью перегара и нечистот.

В первой комнате я едва не споткнулся о лежащего на груде тряпья человека. Он сопел во сне, от него несло спиртным. Усатый молча повел меня дальше.

Во второй комнате было темно. Лампочку под потолком никто не включал, света, падавшего через единственное мутное окошко, не хватало. Подошва ботинка сначала шаркнула по ковру, потом зацепила край целлофановой пленки. Усатый отпустил меня, и я замер.

Я сразу почувствовал, что здесь есть кто-то еще, но потребовалось несколько минут, чтобы глаза привыкли к сумраку. Сначала я разглядел движение.