Переход

На очередной ступени на плечо что-то падает. Кто-то размером с это плечо, шустрый и мокрый. Вздрагиваю и судорожно смахиваю щетинистое чудовище. Но мочку пронзает боль, а сердце ухает оттого, что едва не слетаю вниз.

— Ты — тварь! Я же спел «Застеночную»! Верни их!

— О, исполнение потрясающее. Но раза маловато, не считаешь. А как же за маму, за папу… за Лизу?

Лестнице нет конца. Под подошвой что-то хрустит и рассыпается. Я уже весь мокрый. Один Мо кое-как согревает.

— Я спою еще. Только верни.

— А если нет? — Пускай твои зверьки вызгрызут мне связки! — кричу во тьму, хочется быть смелым. Внезапно заскакало эхо, словно пропасть впереди.

— Э-гей, поосторожней со словами.

Откуда вещает Крыса, отчаиваюсь понять напрочь.

— Ладно, скажу теперь прямо: не по моей воле они ушли и не в моей власти их вернуть. Как-то так.

— Тварь! Ведь я убил ее, а это… все, это конец. — И вновь нестерпимо хочется исчезнуть, спрятаться. — А как же твоя всесильная Мать?

Пропасть не впереди, она во мне.

— Тысячелетняя мать обещала, что тебя услышат все-все и слушать будут до потери разума. И все это будет. А на твоих мертвецов ей глубоко плевать.

— Но мне это все не нужно.

— Разве?

Спуск кончился. Шаг уперся в ровный пол.

Это страшный вопрос. Разве?

Действительно? Серьезно? Неужели? Как это не нужно!

А как же я тогда здесь вообще оказался?

Крыса — сволочь! Крыса — изверг! У нее и сыр, и мышеловка.

Это все не нужно… Ха.

И ведь ради чего я так смело, так вдруг отказываюсь? Из-за кого? Отца по-настоящему я не знал и любить не мог, а любил в нем лишь свою мечту. Мать же — признайся! — ненавидел и презирал. И из-за этих незнакомцев, абсолютных чужаков, из-за этих просравших при жизни свое, а ныне бестолковых мертвецов я откажусь от славы и величия, что пророчил себе, едва увидел в шесть лет с экрана Джима Моррисона на сцене? Разве?

Да меня Мо не поймет, мой единственный друг и брат. Да и Джим бы отвернулся.

— Где я? — бросаю в темноту.

Вместо ответа пол начинает дрожать. На голову, за шиворот сыпется песок. Однако тихо, извращенно тихо вокруг. И только подношу пальцы к ушам, как из ниоткуда врывается гул электрогитар, скрежет насилуемых тарелок и безумный бой барабанов. Инстинктивно сгибаюсь, словно вот-вот налетит буря.

Тьму рассекают искры. Прямо передо мной, в пяти шагах, мерцает, пульсируя, прямоугольник двери. Выход. Но куда? На рельсы, под поезд?

В подрагивающем свете перед дверью — хищная фигура. Горбато-скрюченная, с расставленными руками, по которым снуют туда-сюда то ли испуганные, то ли разъяренные хвостатые.

— Я не боюсь, — находятся слова. — Там, наверху, ужаснее.

— Глупец! — пищит от смеха Крыса. Грохот бьет уже не в уши, а в каждую клетку груди. Мо глотает его и содрогается. — Они прогрызут тебе живот и зароются в кишки, пока не отыщут в них выход. А это не быстро. И умирать ты будешь дольше, чем твои папашка и мамашка.

Мо дрожит, точно внутри мечется его сердце. Прижимаю его, чтобы успокоить. Я здесь, я с тобой. И струны врезаются в пальцы до крови. Черт! Боль пронзает до самой шеи. Нет, это не струны. Это зубы. И там никакое не сердце, а крысы. Копошатся, бьются в стенки, жадно скребутся.

Мо, бедный Мо! Это же моя казнь!

С жалобными стонами рвутся под всеядными резцами струны. Мо хрипит, его тело поедают. Ощущаю животом, как они раздирают друга изнутри, вгрызаются в дерево — чуют меня.

Хочется плакать и хочется кричать. Хочется умолять на коленях и хочется разбить и тот нос, и те мерзотные губы, выбить кусачие зубы и заставить ими подавиться.

Хватаю Мо. Я вышвырну всех щетинистых монстров. В тот же миг Крыса у самого лица. Слюна капает на руки, на подбородок, холодный нос упирается в лоб. В секунду обрывается гул. Свет гаснет. Воздух высасывают, и сердце смолкает.

— Твой выход, — плюется Крыса.

С хрустом срывает с меня полудохлого, в агонии, Мо. И ныряет назад, во тьму, в густое беззвучие. Выдыхаю. Ноги вот-вот подогнутся в коленях, а слезы хлынут из глаз. Но выдох спотыкается: холодное нечто, бестелесное, но с щупальцами, вползает в живот. И неудержимо растекается.

Пошевелиться не в силах. Так и застываю — невозможно, на полпути к падению ниц. И не вдохнуть. Оно внутри. Бежит по ногам, вьется по спине. Но боль только во мне — в голове: нигде больше меня уже нет! Теряю руки, Оно ныряет под лопатки, просачивается через ребра. Застывшие легкие, пропитавшись, вмиг отмирают. И с диким выдохом Оно фонтаном врывается в меня.

И я тону в грязи, пошлости, вожделении, в жадности, гордыне и безумии обладания миром. Который никуда не денется. Внезапно это становится ужасно ясно: сейчас я исчезну, но все, что есть, не убудет, останется даже жизнь моя.