Есть старая песня про Билли Мешка-с-костями. Готов поспорить, большинство из вас ее знает, но это лишь малая часть истории. У меня в глуши кузены — их предки жили по соседству с его семьей. Когда я был маленьким, моя двоюродная бабушка Уинни поведала мне все, как рассказали ей, в ту пору девчонке чуть старше меня.
Добавить в моё избранное
17 мин, 52 сек 19858
Давным-давно у подножия лесистых гор — в нескольких милях к югу от нас — в ветхой хижине жил мальчишка. Звали его Билли Боггс. Папа Билли гнал самогон из кукурузы, коры кизила и сосновых шишек. Продавал это пойло в городе, но оставлял себе слишком много, чтобы разжиться монетой. Мама Билли работала швеей и прачкой, но была не в силах даже себя держать в чистоте. Бабка тоже жила с ними и тратила деньги на жевательный табак, хотя могла бы накормить всю семью.
Билли исполнилось семь, и в нем не было ничего особенного — ни хорошего, ни плохого. Как все мальчишки, он любил рыбачить и лазить по деревьям, но никогда не мог найти товарищей для игр. Родители говорили детям держаться подальше от Билли Боггса, ведь предки этого пацана — настоящее отребье. Его мама и папа не делали ничего дурного, но не могли похвастаться хорошим происхождением и стали грубыми, черствыми и порочными от тяжкой жизни.
Вместо того чтобы научить сына стрелять, драться и гнать самогон, папа Билли показал ему, как колоть дрова и топить камин, а потом и думать о нем забыл, вспоминая только, когда хотел почесать кулаки.
— Ты мелкий засранец, — говорил он в эти минуты. — Таким и останешься.
Слух у старика был острый, как у гончего пса. Он слышал рев пикапа налоговика за пять миль и выслеживал кабанов и оленей в лесу, не пуская им крови. Засекал, когда мальчишка оказывался на расстоянии удара, хотя Билли пытался быть тише воды, ниже травы. Старик мог бы водить туристов на охоту или заниматься сотней других полезных вещей, но слишком много пил, чтобы удержаться на работе. Ему оставалось только ворчать, прожигать жизнь, глядя, как дни сменяют друг друга, и во всем винить сына.
Стирала мама Билли плохо, но у нее были ловкие пальцы и талант к шитью. Она работала дома целый день и выходила на крыльцо только под вечер — посмотреть на закат. Бормотала себе под нос что-то вроде молитв — вот только слова в них были грязные, а когда Билли хотел ей помочь, пинала его по ногам или колола булавками.
— Ты мерзкое дитя порока, — говорила она. — И никогда не изменишься.
У нее было старое банджо, но Билли лишь раз слышал, как она играла — для него, в ту пору совсем еще малютки. Мама продала инструмент, чтобы вытащить отца Билли из тюрьмы, куда тот угодил за драку. Не выйди она замуж, могла бы заработать музыкой кучу денег, даже аккомпанировать радиопроповедникам. Но ей пришлось вступить в брак, говорила она, от горечи награждая Билли очередным пинком или тычком в ребра. Он пытался вести себя как следует, помогал и заботился о ней, делал все, что она просила. Думал, если поймет, как быть хорошим, жить станет легче.
Мама Билли редко выходила на крыльцо, потому что бабуля почти жила там и была просто карой небесной. Взирала на мальчишку, как ястреб на цыпленка, стоило ему показаться поблизости. Сплевывала жвачку в сорняки, пока Билли не перестал даже здороваться. Он старался на нее не смотреть, но старуха стала харкать коричневой слизью прямо ему в глаза и щипала его своими когтями.
— Грязный мелкий прохвост, — скрипела она. — Ни на что не годишься.
За ужином мама и папа всегда награждали его пинками или пощечинами, ведь он выводил бабулю из себя. Билли не знал, была ли она маминой или папиной мамой. Они ужасно походили друг на друга, и ему не хотелось задавать дурацкие вопросы только, чтобы получить трепку. Большую часть дня он просто размышлял, как еще можно стать хорошим. Билли не был грязнулей и уж точно не был дураком, хотя его так часто называли тупицей, что он в это поверил. Вот почему ему никогда не приходила в голову мысль сбежать из дома.
Однажды солнце поднялось в небо, а облаков, чтобы его спрятать, не было. Воздух дышал теплом, деревья ласково перешептывались на тихом ветерке. Папа напился и вырубился, бабуля лежала в постели с сенной лихорадкой, а маму ждала полная корзина белья на починку, и она работала, бормоча грязные молитвы уродливым богам, живущим в ее сердце.
Билли побежал к ручью, счастливый и свободный. Идеальные дни бывали только несколько раз в году, и он чувствовал, что они — настоящее благословение, хотя и не посмел бы сказать это слово вслух, не зная, как правильно его произнести. Лягушки с ручья наслаждались солнышком, но Билли не заметил ни одной змеи. Он брызгался и смеялся в воде, закидывал ноги грязью — только чтобы увидеть, как ее смывает течение. Если бы день не был таким чудесным, Билли мог бы подумать, что всем остальным ребятам тоже живется несладко. Но ему предстояло узнать, что это не так.
У ручья его нашли двое малышей, мальчик и девочка. Они были не из города и не с фермы. Сказали, что их родители едут на север — в место, которое называлось Ох-ай-о, — и остановили фургон на вершине холма, чтобы перекусить. Билли ужасно обрадовался, ведь встретил кого-то, кто не знает его или его семью, и поиграл с ними во все игры, какие вспомнил — в пиратов, в прятки, а еще научил пускать блинчики по воде.
Билли исполнилось семь, и в нем не было ничего особенного — ни хорошего, ни плохого. Как все мальчишки, он любил рыбачить и лазить по деревьям, но никогда не мог найти товарищей для игр. Родители говорили детям держаться подальше от Билли Боггса, ведь предки этого пацана — настоящее отребье. Его мама и папа не делали ничего дурного, но не могли похвастаться хорошим происхождением и стали грубыми, черствыми и порочными от тяжкой жизни.
Вместо того чтобы научить сына стрелять, драться и гнать самогон, папа Билли показал ему, как колоть дрова и топить камин, а потом и думать о нем забыл, вспоминая только, когда хотел почесать кулаки.
— Ты мелкий засранец, — говорил он в эти минуты. — Таким и останешься.
Слух у старика был острый, как у гончего пса. Он слышал рев пикапа налоговика за пять миль и выслеживал кабанов и оленей в лесу, не пуская им крови. Засекал, когда мальчишка оказывался на расстоянии удара, хотя Билли пытался быть тише воды, ниже травы. Старик мог бы водить туристов на охоту или заниматься сотней других полезных вещей, но слишком много пил, чтобы удержаться на работе. Ему оставалось только ворчать, прожигать жизнь, глядя, как дни сменяют друг друга, и во всем винить сына.
Стирала мама Билли плохо, но у нее были ловкие пальцы и талант к шитью. Она работала дома целый день и выходила на крыльцо только под вечер — посмотреть на закат. Бормотала себе под нос что-то вроде молитв — вот только слова в них были грязные, а когда Билли хотел ей помочь, пинала его по ногам или колола булавками.
— Ты мерзкое дитя порока, — говорила она. — И никогда не изменишься.
У нее было старое банджо, но Билли лишь раз слышал, как она играла — для него, в ту пору совсем еще малютки. Мама продала инструмент, чтобы вытащить отца Билли из тюрьмы, куда тот угодил за драку. Не выйди она замуж, могла бы заработать музыкой кучу денег, даже аккомпанировать радиопроповедникам. Но ей пришлось вступить в брак, говорила она, от горечи награждая Билли очередным пинком или тычком в ребра. Он пытался вести себя как следует, помогал и заботился о ней, делал все, что она просила. Думал, если поймет, как быть хорошим, жить станет легче.
Мама Билли редко выходила на крыльцо, потому что бабуля почти жила там и была просто карой небесной. Взирала на мальчишку, как ястреб на цыпленка, стоило ему показаться поблизости. Сплевывала жвачку в сорняки, пока Билли не перестал даже здороваться. Он старался на нее не смотреть, но старуха стала харкать коричневой слизью прямо ему в глаза и щипала его своими когтями.
— Грязный мелкий прохвост, — скрипела она. — Ни на что не годишься.
За ужином мама и папа всегда награждали его пинками или пощечинами, ведь он выводил бабулю из себя. Билли не знал, была ли она маминой или папиной мамой. Они ужасно походили друг на друга, и ему не хотелось задавать дурацкие вопросы только, чтобы получить трепку. Большую часть дня он просто размышлял, как еще можно стать хорошим. Билли не был грязнулей и уж точно не был дураком, хотя его так часто называли тупицей, что он в это поверил. Вот почему ему никогда не приходила в голову мысль сбежать из дома.
Однажды солнце поднялось в небо, а облаков, чтобы его спрятать, не было. Воздух дышал теплом, деревья ласково перешептывались на тихом ветерке. Папа напился и вырубился, бабуля лежала в постели с сенной лихорадкой, а маму ждала полная корзина белья на починку, и она работала, бормоча грязные молитвы уродливым богам, живущим в ее сердце.
Билли побежал к ручью, счастливый и свободный. Идеальные дни бывали только несколько раз в году, и он чувствовал, что они — настоящее благословение, хотя и не посмел бы сказать это слово вслух, не зная, как правильно его произнести. Лягушки с ручья наслаждались солнышком, но Билли не заметил ни одной змеи. Он брызгался и смеялся в воде, закидывал ноги грязью — только чтобы увидеть, как ее смывает течение. Если бы день не был таким чудесным, Билли мог бы подумать, что всем остальным ребятам тоже живется несладко. Но ему предстояло узнать, что это не так.
У ручья его нашли двое малышей, мальчик и девочка. Они были не из города и не с фермы. Сказали, что их родители едут на север — в место, которое называлось Ох-ай-о, — и остановили фургон на вершине холма, чтобы перекусить. Билли ужасно обрадовался, ведь встретил кого-то, кто не знает его или его семью, и поиграл с ними во все игры, какие вспомнил — в пиратов, в прятки, а еще научил пускать блинчики по воде.
Страница 1 из 5
