Переход

Все получится.

Доигрываю последний аккорд. Отрываю взгляд от тоненьких, слабо пульсирующих в спирали алых узоров на верхней деке, прямо под сердцем. А вокруг люди. Стоят. Смотрят, улыбаются. Аплодируют. И много их. Кто-то прячет телефон, кто-то продолжает снимать. И за спинами дверь, словно ухо, еще шире и будто ближе. Желанное реально. И я вдруг верю, что найду здесь и улыбку Лизы.

Страшно и как-то неловко. Кое-как соображаю ответить хотя бы поклоном, корявым и дерганым. Многие растерянно поглядывают мне под ноги, в руках у них мелочь, купюры. А у меня ничего, ни шапки, ни чехла. Один шутит:

— Номер карты диктуй. Куда задонатить?

И тут же в кармане оживает телефон. Точно, в самом деле, посыпались пожертвования. А может, лайки и отметки. Желанное реально!

Нет, звонок. Набор цифр. Черт, работа! Я ж прогулял, не отпросился. Скажу, в больнице.

И прежде чем доходит, что теперь-то плевать на эту кастрюльную возню, отвечаю.

— Юрат Айратович? — Да.

— Здравствуйте, меня зовут Фадеев Максим, может, мама вам уже передала.

— Что? Нет.

Голова кругом. Лишь бы не проснуться. Все возможно, все реально! Свершилось! Так вот как это происходит! В какой-то день, в какой-то миг один звонок — и новый мир.

— Тогда коротко, — звучит в трубке безумно натурально. Готовлюсь запомнить этот момент. Для будущих интервью. — Я судмедэксперт нашего бюро в Ч, и мы тут не знаем, как поступить с телом вашего отца.

Что? — То есть мы-то знаем, мы готовы кремировать, если вы не собираетесь его забирать. Просто ваша мать до сих пор не сообщила о своем решении. Я снова звонил сегодня, но, конечно, передайте мои извинения, слишком рано: забыл про разницу во времени.

Нет!

— Короче, вы уж простите, что так прямо, да, по-деловому, просто время поджимает. Может, хотя бы вы скажете определенно, забираете тело в родной город, будете хоронить у нас или нам кремировать.

Люди стали расходиться, хотя многие еще стоят, ждут. Кто-то даже крикнул:

— Еще давай.

Но это происходит где-то за стеной. Перед глазами сейчас искаженное мстительной улыбкой лицо матери. «Твой драгоценный папуля сдох…» Она знала. Не врала. Это правда? Да как же так! Не врала? Врала не она.

— А когда он… И как? — все-таки срывается. Будто мало мне, хочу добить.

На другом конце вздыхают:

— Слушайте, вы уж извините, я понятия не имел, что мать вам не рассказала. Да что ж все через… Сегодня четвертый день, как вашего отца нашли мертвым в номере гостиницы, он повесился, никакого криминала мы не нашли…

Эта тварь! Эта гадина, эта крыса! Лгунья! Бесстыдная, наглая сволочь!

Дверь?

Нет, и не думает запираться!

Забываю обо всем. Обманула! А я… я… идиот! Зачем?

Боже, почему я? Почему со мной?

Сердце и все, что под ним, гонят. И я ныряю.

За дверью никакого помещения. Лестница.

— Выходи, тварь!

Хлопает дверь, с визгом толкая вниз.

— Верни отца, ты обещала!

В лицо вдруг порыв ветра. И, кажется, оглох: нос говорит — метро, но неразрывный с запахом звук запаздывает. И не прибывает вовсе.

Вот!

Нос, один лишь кончик с неразрывной уродливостью губы показывается из темноты.

— Мы обещали тебе кое-что большее. А с отцом… — Кончик слегка ныряет, это значит — она улыбается. — Прости, нелепая ошибка. Всего-то придуманная вами на поверхности разница во времени.

— Ошибка! — ору, но будто в самом деле оглох: потолок, стены, чернь глушат. — Так исправь! Отмени! Верни его!

Нос сереет. Пока весь не исчезает. Ответа нет. Бездонная тишина. Я чую лишь сердце и едкий запах пота от себя. Да отголоски песни еще звучат в голове.

И все? Крыса уйдет, а что я? Куда? За ней?

Но что я могу? Вырвать язык? Хер вам, а не музыка! Но что тогда останется? Ни папы, ни мамы, ни любви, ни цели. Бессмысленно. Все, что было, все, что ждет.

И как же я слаб! И теперь, и всегда. Отца не удержал. К матери присосался, правды не говорил, а жизни лишив, бегу от этого. За любовь не боролся. Любил ли вообще? К сцене — ни шагу, одно лишь трусливое топтание. Только мечтания и самообман.

Так и что? Что дальше? Что я могу? — Тебе придется спуститься.

Казалось, прозвучало в голове. Но нет, это Крыса.

Лестница. Снова. Но уже не смешно. Сколько в ней ступеней, откуда она здесь и куда ведет — вопросы бесполезны, ответы ничего не дадут. Нужно просто переставлять ноги. Назад дороги нет.

Спустя полминуты — полнейшая темнота. Но шагаю уверенно. Почему-то знаю, ступенька будет, не оступлюсь. А если и полечу кувырком, то, может, и лучше. Шаги чиркают отстранено, куда ближе — растущий писк и возня.

— Не боишься, что после смерти они вернутся другими? — Какими? — Ну, например, голодными.