Переход

Долго и старательно домываю последнюю кастрюлю в раковине, а новые не несут.

— Давай не стой, Юра. Закончил — беги на раздачу, — бросает АнБори-сан между пробами рамена и удона. Турсун — он сегодня на супах — весело хмыкает.

Отпускаю кастрюлю, стягиваю — по пальчику — перчатки.

— Не стесняйся, Ванечка, — улыбается Сауле, — там сейчас как раз никого, пошли.

Обреченно киваю. Чтобы в ее-то смену в зале не было ни единого влюбленного в ее глаза и голос? Ну-ну.

Проклинаю свою дотошность: даже теперь, когда скорее бы нырнуть обратно в кухню, не могу не залезть шваброй в каждую щель.

— Молодой человек, примите заказ, пожалуйста.

— Это не ко мне, — качаю головой, не отвлекаясь от размеренного скольжения тряпки. И только спустя пару секунд узнаю.

— К тебе, дурачок. Хочу «Грустно-веселую».

Замираю. Внезапно самому грустно и весело, радостно и больно. Для Лизы не секрет моя моечная каторга, даунворкинг, как она любит шутить, но со шваброй она меня еще не видела.

— Будет. Позже. В семь у тебя, так? — опираюсь на черенок, как если бы это была стойка микрофона. И улыбаюсь, как если бы был эксцентричным владельцем этого ресторана.

— Именно, — кивает Лиза и пропускает мужика, катящего пустой поднос мимо салатов.

— Я опоздаю на часок.

Сегодня уйду ровно в восемь, пораньше шеф, понятное дело, не отпустит: не заслужил.

— Ну, не страшно. Главное — приходи. И знаешь… приоденься: я там подругу одну позвала, — добавляет она со значением.

— Ну Ли-и-за! Опять? — чувствую, как подташнивает.

— Да ты ж ее даже не видел! — возмущается, посмеиваясь. Ну Лиса! — Она знаешь как музыкантов обожает.

— Ли, у них тут бургеров нет! — выскакивает из ниоткуда Слава. — Здарово, бро, волонтеришь? — Славик, у них тут ресторан азиатской кухни, — киваю я на раздачу.

— А что, нет каких-то азиатских бургеров? — гремит он, сгребая Лизу в охапку. — Китайских там. Я думал, у нас все сейчас китайское, — и смеется.

— Суши, лапша, шаурма, пожалуйста, — отвечаю улыбкой и возвращаюсь к уборке.

— Тебя этим здесь кормят? Ты же мужик, как ты без мяса? — Это я тебя сейчас на мясо освежую! — глотаю, сжимая челюсти.

Швабру бы пополам: на один кол — посадить, второй — вбивать в сердце, пока Mötley Crüe играют свой Theatre of Pain.

— Слав, что с тобой? — звучит встревоженно Лиза.

— Что? — не понимает он.

Отрываюсь от пола. Лиза тянется к салфеткам:

— У тебя кровь из носа.

Слава трогает губу под носом, потом смотрит на пальцы. Там красное. Но вижу это уже боковым зрением: за столиком позади знакомая физиономия.

— Не страшно, Ли, бывает…

Слава говорит еще, но я не слышу. Рожа глазеет на меня, мелко кивает и лыбится. Мерзко, заговорщически, словно мы одни знаем, какая жесть уготована всем вокруг. И это настолько весело, что не утерпеть.

Слава, высокий и мощный, стоит запрокинув голову, сжимая нос. А лицо бледное, рука судорожно ищет салфетки. Лиза же, как напуганная мамочка, сама хочет стереть кровь.

И это реально смешно. Когда уроду уже не классно, когда он напуган и беспомощен и не знает даже, что это ты. И Рожа тянет перекошенную улыбочку. А я чую свою.

И наконец вижу что-то, кроме рожи: сутулую спину под серым поношенным пальто, плешивый рыжеватый воротник, хилые бесцветные прядки над волосатыми поломанными ушами, сухую, в пятнах, лысину и мохнатые пальцы с мутно-коричневыми ногтями.

На бамбуковой дощечке перед ним разводы васаби, остатки имбиря и лужица соевого соуса. В лужице утоплен… таракан. Он еще слабо перебирает ножками. Рядом оставлены палочки — сгрызенные на треть. У другого края дощечки — курительная трубка с изжеванным мундштуком и…

Внезапно Слава загораживает все. Кровь уже не идет. Он наклоняется и чмокает счастливую Лизу в губы. Тварь.

Отстраняюсь, заглядываю за спины. За столом, конечно же, никого. Рожа уже на ногах — по колено в пыльных рыжевато-коричневых ботфортах. Каблуки делают его вдруг выше всего вокруг. Ступая на носочках, крадется к Славе и Лизе. То есть это я знаю, что крадется, потому что он всей рожей подмигивает мне.

Слава похотливо облизывает губы — разбить бы их! — пожирает Лизу взглядом. А Рожа за спиной кивает на его затылок. Никто не видит. Я — вижу. И замираю. Молчу. Что он хочет сделать? Хочет ли?

Волоски на руках встают. А он ли хочет? В горле резко сухо.

Когтистые пальцы распахивают пальто. Нечто под ним, взметнув полами, как крыльями, готово поглотить Славу. На миг его лицо моргает багровым месивом с белесыми шариками глаз. Они видят меня, и в них ужас. А мне классно. Хохочу. Едва не вслух. Но вдруг холодею: в голове звучат по-чужому знакомые слова: «Я жду у черноты под сердцем…» Что?

А затем еще знакомое:

— У вас все в порядке?