Переход

Это подоспела Сауле.

— Да, спасибо, — с улыбкой отвечает Лиза, прижимаясь к Славе. Прячет окровавленные салфетки в карман.

Не знаю, что это было. Может, глупость. А может, что-то во мне… поселилось. Может, проснулось. И волной жара поползло. Сейчас его уже нет. От этого легче. Но и как-то безумно — намного больше. Ведь реальные люди не исчезают в одно мгновение. А значит, я схожу с ума. Или… Или что? — Будете что-нибудь заказывать? — с восточной вежливостью интересуется Сауле. Цепляюсь за ее голос, вместе с ним возвращаются и прочие понятные, надежные звуки.

— У нас мясного много: фирменный плов, сочный шашлык, ароматная курица «Кунг-пао» — продолжает, заманивая, она.

Слава отпускает Лизу, глазеет, непривычно молчаливый. Слюньки-то потекли, да? — Аппетитно, — выговаривает все-таки.

— Бери-бери, — киваю улыбкой. И снова холодок по спине: я словно киваю не Славе, а тому.

— Шагай уже! Че встали! — не выдерживает упитанный бородач в очереди.

— Ладно, Слав, пошли в «Мак». Идем, — утягивает его Лиза. Торопливо.

— А суши? Ты же хотела суши, — бормочет он, следуя за ней.

«Я жду у черноты под сердцем…».

Это строчка из песни «Он пришел с хвостом» панк-группы«Zorды». Этот «хвостатый» сингл их главный хит, самый популярный, почти народный. Правда — жестокая и горькая — такой единственный. Zorды — группа одного хита. Мауз, вокалист и гитарист в ней, — мой отец. Гастролирующий дорогами безвестности, отчаяния и похмельного тремора.

Никогда не исполнял эту песню. И никогда не знал — почему. Злился, боялся, не считал себя достойным? Любой вариант годится для успокоения. Однако сейчас, доигрывая в переходе последние аккорды, добивая их, прислушиваюсь, пытая себя камертоном. И, кажется, вся тайна в том, что я — да скажи уже! — виню эту песню, я обижен. Он пришел с хвостом и забрал отца. И не отдает. И теперь я не уверен даже, хочу ли возвращения.

Играть «хвостатую» не собирался. Но — выходит, такое действительно бывает — все случилось само. Словно, мечась от зарепиченных воспоминаний вечеринки, я уцепился за нее просто потому, что заученный до фонограмм репертуар оказался бессилен меня отвлечь. Переключился с одной боли на другую, молодец. Мрак! А что светлого-то? Мо, один лишь Мо.

Обнимаю крепко. Он будто всхлипывает. Пальцами по струнам — резко, резво — чтобы взбодрился. Чтобы не думал меня жалеть!

Не помогает. Я родился в миноре, минор — моя суть… Господи, ну что за чушь! Что со мной не так? Нет, Лиза права. Она права, признайся…

На вечеринку я опоздал на полтора часа. Из всего было ясно: приходить не стоило. Десятки причин вежливо отказаться и единственная… зависимость. Заявился я без Мо, а своей гитары у них не оказалось. А чего удивляться? Было караоке, и никто и не вспомнил о планах повыть за струнами. Только Лиза несерьезно поругала: «Ты обещал!» «Грустно-веселая» — ее любимая моя песня. Не страшно, сказала навеселе. Не страшно? Оттого, что не важно.

Не стоило приходить. Подруга ее, Кристина (или Карина, не запомнил), никакая не фанатка музыкантов:

— Да нет, — усмешка, — я просто… Мне интересно на гитаре научиться. Готова заплатить.

Но Лиза права. Уже несколько месяцев права: я могу этим зарабатывать. Мог бы. В ее мире все просто, как в мюзикле: умеешь что-то — зарабатывай на этом. Я умею играть и — хочется верить — творить, но не учить. «Запомни, сын, — неизменно повторял отец. — Учат — учителя. Музыканты — вдохновляют. Хочешь разлюбить гитару — преврати ее в учебник».

— Учат неудачники и бездарности! — а так он, вскипая, шипел матери.

Каристине я отказал. Лиза обиделась уже серьезно. Никакое вино и веселые хвостики с кислотными резинками не могли скрыть ее разочарования. До этого она печалилась пару минут, выдыхая: «Твое дело» — и все. В этот раз глядела как на предателя, на капризного болвана, угробившего в себе все, что ей когда-то полюбилось.

Я стал втирать ей что-то про искусство, музыку и вечность. То, что скармливаю себе ежедневно.

— Очнись, гений! Ты убираешь за другими и поешь под землей за копейки — как это приведет тебя к вечности! — разразилась Лиза пьяной желчью. — Само по себе все не получится, так не бывает. Надо с чего-то начинать, а не прятаться в норе и в… подсобке! У тебя даже группы нет, друзей. У тебя только я и… и мама. И мы, я живем сейчас, а не в вечности!

Счастье, что Мо остался дома, иначе я расколошматил бы его. И даже, может, об ее мерзкую рожу. Рожу, которую люблю. Господи, все ждут, требуют от меня того, кто не я. А я, нужен я кому-то?

Я послал ее. Она лишь расхохоталась — презрительно, истерически, зло. И теперь она права?

В мозаику медных монет летит голубая купюра с двумя нолями, чистая, еще не мятая. Это мужичок средних лет притормозил, покачал цилиндрической головой и показал «козу». Я исполняю Земфиру.