Переход

Уже некоторое время наигрываю «Бесконечность» почти того не замечая. Киваю ему и стараюсь лучше. В ореховой замшевой курточке, черных мешковатых брюках, в толстых очках инженера, с инженерским же портфелем, он уже спешит дальше.

Права или дура — кому решать, не ясно. Больно другое: такой, какой есть, я ее больше не устраиваю. Даже как друг. Ну, а она-то кто есть? Косметолог-маникюрист, бизнес-леди и прочие хэштеги в инсте. Меломаньячка и коллекционерша девственных синтезаторов. Меценат уличных бедолаг с садистскими наклонностями коуча. Это уровень. А я — нет.

Господи, сейчас такое время: одна-две песни выстрелят в сети — и привет, концерты и гастроли. Земфире такое и не снилось.

Кончаю играть, хотя эту ее песню в самом деле можно тянуть из себя бесконечность. Двести рублей отправляются в задний карман джинсов. Там у меня томится выкидной ножик «Sicilian needle» — на случай хулиганов и грабителей. Не такой редкий, кстати, случай: привет АУЕ и наркоманам.

Мо просит снова Земфиры. Соглашаюсь.

Иглу я выиграл у отца еще в шестнадцать, когда он взял меня на концерты в города поблизости. В Твери я приболел, и он оставил меня в номере гостиницы. Видимо, чтобы я не скучал, поспорил на этот ножик, что я ни за что не разучу «Snow» своих любимых — его слова — RHCP. И проиграл. Во многом потому, что заявился в номер только через сутки. И совсем чуть потому, что раньше мы с Мо уже пробовали лепить снежки.

А сам отец Иглу заполучил, забрав на память об Оззи Осборне из гримерки фестиваля «Рок против наркотиков». Украл, так и скажи, говорила мама. Но это отдельная история, одна из отцовских баек.

Инженер с портфелем вновь спешит. Обратно. Очки, как фары фуры, летят на меня. На лице замешательство борется с какой-то злобой. Сейчас скажет, что спутал купюру.

— Это Земфира? — спрашивает вдруг, обрывая ее на убийстве соседей.

— Ну да, — улыбаюсь, ожидая прикола.

Но в ответ багровеющее шипение:

— Хватит! Ты сволочь, это общественное место, как ты смеешь?

Черт, что с ним? Глаза за стеклами вздуваются, распираемые алым гневом. Жиденькие усики втянулись в сопящие ноздри. И, кажется, он не заметил, что до крови закусил нижнюю губу.

— Тише. Что такое? Вы чего? — Она же лезбьянка! — верещит он, едва не сблевывая под конец.

— То есть… Не понял? — Извращенка! И песни ее… разврат.

Пластмасса портфельной ручки скрипит в его кулаке. А если такая хватка и на моей шее, мелькает вдруг уколом под лопатку. И это его пыхтение у лица. Мо бы на плечо, да наружу.

— Погодите, погодите… А зачем же вы это… ну, двести рублей мне…

— Ошибся, думал… Чичерина. — На секунду он смущается, но тут же вновь хмурит лоб, пучит яростно глаза. — А этой лезбухе я ни копейки… — Задыхается от гнева, не договаривает и каким-то звериным движением мокает кончик языка в кровавую рану на губе. Секунда — и язык прячется за безумной улыбкой:

— Я с такими, как вы все, гомо… дрилами, знаешь что делаю? — Зачем-то скашивает взгляд на дипломат и нежно так похлопывает по его боку. — Вырезаю. — И следом как завопит:

— Гони мои деньги!

Наклоняется к чехлу на полу, разгребает пальцами с желтоватыми ногтями желтоватые монеты. Купюра в кармане холодит ягодицу. И вкрадчиво выше — ледяными иголками по спине.

— Где? — звучит Инженер внезапно жалобно.

И тут же, как Годзилла авианосец, опрокидывает чехол и швыряет в сторону. Монеты возмущенно звенят. И оглушают. Прохожие оборачиваются. Прохожие шагают дальше.

— Куда дел, паршивец? Уже снюхал? — Да хватит, успокойтесь! Давайте по-человечески.

Рука опускается в карман. Достал со своей двухсоткой.

— Ты мне не указывай, бомжара вонючий! Я из тебя деньги вытрясу или… — Мерзкий ублюдок хватает Мо за гриф. — Давай сюда!

И грубо тянет. Мо взвывает. Ремешок больно бьет по лопатке.

На мгновение вижу исполосованную в мясо морду подонка. Пальцы отлипают от взмокшей купюры. Они нащупали Иглу. Легким движением отщелкивают предохранитель.

— Отдай! Я забираю ее у тебя! Чтобы не пел всякую ерес… Сука-а-а!

Молниеносно выскочив, лезвие тут же ныряет в молочную кожу. Ножик старый, но лезвие — бритва. В особо поганые деньки его оттачивание неизменно успокаивает.

Успеваю трижды полоснуть — вот она, кровь! — по этой наглой лапке. Прежде чем козлина с воплем отскакивает. Прежде чем прихожу в себя. В живот, снова в живот, в сердце, под ребра и по горлу! От дужки очочков до дужки! Так я хотел, готов был секунду назад. Так желаю по-прежнему, но словно чувствую — не совсем я. До дрожи приятно от этой картины, но и страшно потому — до легкой тошноты.

— А-а-а! — не смолкает Инженер, глядя на алые струйки, ползущие из порезов. Мечется, не зная, как зажать их, не выпуская дипломата. Лицо бледнее мрамора, лоб мокрый.