Переход

Наконец он срывается с места:

— Полиция! Полиция! Звоните в полицию! — бежит к лестнице.

И тут становится действительно страшно. Ведь арестуют, посадят. И сразу Сибирь, колония. И сразу холодно. Дрожу. Приговорят, посадят. Прощай музыка, альбом. Какая слава! Смешно. И что скажет мама? Убьет. Или умрет. И будет являться мстительным призраком в одиночной камере…

А я все еще стою?

Стою. И ножик в руке. А люди. Черт!

Кое-как заставляю палец нажать на кнопочку. Лезвие исчезает. Кидает меня, уже в домике. Прячу Иглу в карман. Догоняет мысль: идиот, выброси! сотри пальцы и выброси!

А следом буря: беги, нет — сперва Мо в чехол и вперед, а деньги… И только тут оживают ноги. Кидаюсь на пол, по-куриному собираю медяки. Зачем!

Еще слышны крики сукина сына. Погубит, он меня погубит! И кто-то смотрит, обязательно смотрит. Свидетели, понятые.

Да беги уже!

Нет, отчего-то невероятно важно подобрать каждый кругляшок. Безумие, нелепость.

Один из них, большой, пятирубельный, наполовину торчит из-под чьего-то ботинка. «Гриндерс» с золоченым мыском, рядом — второй, с зеркально-глянцевым.

Забываю о монетках: черт, я знаю эти «гриндерсы» конечно, знаю. Хотя полтора года назад, когда видел их в последний раз, они были почти при смерти, тускло истертые, облезлые, с остатками цвета.

— Папа? — шепчу, вскидывая голову.

— Папа, — выдыхаю. И кое-как удерживаюсь, чтобы не отлететь на задницу.

Это он. Железно он. Просто металл. Именно тот, которого видел чаще всего: не домашне-угрюмый, а со сцены, живой. Те же «гриндерсы» черные джинсы ручной работы Крюгера, как сам любил шутить, пояс с бляхой«Led Zeppelin» кроваво-желтая zorданианская футболка с бурой кожанкой поверх и пепельные, оттенка«металлик» неизменные liberty spikes на голове. А еще бандана КиШа, повязанная на шею, — это что-то новое.

Вскакиваю. Мо едва не бьет отца под дых. Нет, он бы не посмел. Ни за что.

— Папа! Ты… ты приехал? Когда? Привет! Но как… ты меня нашел? А я это вот тут… эм… Мама рассказала?

Хочу обнять, но что-то останавливает. Наверное, Мо.

Отец молчит. Руки в карманах. И куртка, и джинсы на вид свежие, чистые. Лицо выбрито. Это не может не радовать. Он вернулся.

Глядит на гитару, на помятый чехол на полу, который обходят прохожие, на рубли, отлетевшие в подсыхающую лужицу пива.

В нос ударяет вонь. Вдруг. Хотя казалось, давно уже привык к здешнему воздуху. Вспоминаются упреки мамы о крысином духе. Но сейчас другое, несет по-человечьи: потными подмышками, прокисшей бормотухой и мочой.

Наконец отец улыбается, усмехается, подмигнув подведенным глазом. И сам уже улыбаюсь, когда по ступеням, нарастая, скатываются крики:

— Скорее! Он здесь! Там, внизу, да-да!

Тут же вспоминаю Инженера, ножик, кровь.

— Пап, кажется, я попал! Надо сматываться! Объясню потом!

Он вынимает руку из кармана — ногти черные — и, махнув ею, мол, пошли, разворачивается и, ссутулясь, спешит к противоположным лестницам.

Подбираю чехол, и следом. И, кажется, исчезнет сейчас за поворотом, взлетев по ступеням, но отец распахивает дверь у самой лестницы.

Но откуда?

И тут же понимаю: эта дверь, самая обычная, металлическая, всегда там была. Точно. «Служебное помещение» — все, что помечено такой надписью, очень скоро выпадает из реальности.

— Зачем? Давай наверх! — хочу крикнуть, когда слышу:

— Где он? Парня с гитарой видели?

Но сжаться и обернуться — идиот! — заставляет топот. Бегут, твари!

Папы нет.

Дверь? Приоткрыта. И тут — рука из нее: давай сюда! На миг выглядывает, и тату на запястье. Браслет из шипастых стеблей. Эту наколку я никогда не любил: в детстве отец часто пугал, что, если задену, — пойдет кровь.

Нет, этот день точно не из моей жизни! Какая-то жесть!

Мыслей ноль. Соображаю лишь прижать Мо в полный рост. И ныряю за дверь.

Потом уже, когда случайно нашел подборку причин забить предплечье, детский страх сменился липкой жутью: не моя кровь из проколотого пальчика, а его — из порезанных вен.

Темно. И крики смолкают. А зловоние — нет. Обволакивает, душит. Сюда словно накидали бомжей. Тех самых, что пропали с улиц, чем не перестанет хвалиться мэрия.

— Пап… — кратко зову, чтобы не есть этот смрад.

Ответа нет. Только сопит мой нос. И сердце шумно плюется, будто задыхается при смерти. Ни оно, ни я к такому экспириенсу не привычны.

— Да папа, блин! — хотел разозлиться, а звучу жалобно.

Ответа нет. Может, и отца… Лишь прерывистый писк, визгливый, нервный. Точно кто-то скользит по натянутым струнам. Обнимаю Мо и прячу за спину. Толстовка вдруг холодная и мокрая. Против воли пробегает дрожь, поднимая волоски. Темно. Плохо соображая, щупаю стену рядом.