Переход

Бетон пупырчатый, пыльно-грязный. Но понятный. И я молюсь: только бы не угодить пальцами в нечто мерзкое. Смартфон с его фонариком всплывает в голове, когда под ними уже выключатель.

Щелкаю. А кто-то бьет по струнам. И в этом звенящем свете — отец. Уже без банданы на шее, с поникшими шипами на голове, губы синие, смотрит в пол. Zorдинская футболка багровеет брызгами сверху, а через прорехи на джинсах струится и капает на мыски «гриндерсов» моча. Не вдохнуть, вонь стоит в горле. Струны смолкают и едва слышно стонут, затягиваясь на шее, прорезая кожу, въедаясь в мышцы. У низкого потолка отец висит на мотке мертвых, убийственных жил.

Подгибаются колени, в животе — червивый узел, падаю. И гаснет свет.

— Не бойся, этого нет. Пока. Но будет… Хочешь это исправить? — пробивается ко мне, хотя казалось — больше уже ничего не почувствую, не увижу, не услышу, тьма поглотила. Прежде чем осознаю сказанное, возвращается свет.

Нет! Не надо!

Отвернувшись, зажмуриваюсь. Заткнуть бы и уши: страшно расслышать кап-кап-бульк. Нужно… это… типа… блин, да как его? Слово, как его? Пустота в голове! Тихо, надо… calm down, короче. Успокоиться. «Этого нет» — сказал он. Кто он?

Свет вдруг не такой яркий. Кто-то загородил лампу. Он? — Осторожней, не сломай своего деревянного друга.

Голос пугающе приятный, как из рекламы или метро. Но с легким присвистом. А еще он прав: Мо! Выпрямляюсь, подаюсь вперед. Нащупываю Мо. Грифом он ударился об пол. Перекидываю на живот, осматриваю, как слепой, пальцами.

Вонь. Ее нет! Совсем нет. И отца… нет. «Но будет» это случится. Его не было здесь, это обман, иллюзия, глюк, он все еще где-то. Нет, не вернулся, совсем наоборот — хочет уйти, сбежать.

От обиды распахиваю глаза.

Самоубийцы нет. Между швабр, лопат, ведер и стульев с партой стоит Рожа. Ну конечно! Его голос. «Я жду у черноты под сердцем» звучало так же.

От простого осознания, что мы знакомы — странно и дико, но знакомы, — вдруг становится легче. Но затем он снова улыбается, обнажая криво заостренные резцы. И улыбка, в отличие от голоса, неприятно пугающая. Так, что беспомощно сидеть под ней невыносимо. Я поднимаюсь, ноги словно после комы.

— Кто вы такой? — Такая, — поправляет несомненно мужским голосом.

— К-как? — А вот так. Жизнь тяжелая.

— Вы здесь живете? — Почти.

Она неловко заводит дохлые песочно-серые прядки за чисто гоблинские уши. Достает из кармана пальто мятый грязно-желтый кружевной платочек и подносит к губам: там вновь пузырится слюна. А затем и к глазам — будто слезы смахнуть.

Она? Неужели так и есть? Вспоминаются ботфорты на каблуках. На миг стреляю вниз: так и есть.

— Знакомые зовут меня Крыса. Я привыкла.

— А вы… крыса? Я имею в виду…

— Крысы так, по-твоему, выглядят? — грубо, как может только муж… мужская особь.

— Но… но не человек же… вы. И отец? Это же видение… Как вы это все, откуда знаете… его? — Я знаю одно: ты красиво поешь, музыка чудесная и слова.

Сложив руки на груди, делает шаг ко мне. Улыбается.

— Кто вы и что вам от меня надо? — мне не до улыбок.

Заведя руку за спину, отступаю. Упираюсь в дверь.

— Моя хозяйка в восторге. А еще зла. Знаешь почему? — Чего?

Щупаю холодный металл. И плевать, что заметно. Сейчас готов развернуться и протаранить дверь, лишь бы не продолжать диалог так, будто это нормально. Потому что это уже чертовщина какая-то! Но пальцы не находят ручки.

— Почему, говорит, какие-то бездарности звучат из каждого динамика и наушника, а он, то есть ты, играет в переходе?

«Стоп, — на миг оставляю дверь. — А действительно!».

— Такова жизнь, — говорит Лиза моими губами.

Внезапно Крысу это очень веселит.

— Такова жизнь, — повторяет она и, откинувшись назад, не разгибая горбатой спины, хрипло хихикает. Снова подсушивает губы платочком: кончик сального носа, сросшегося с верхней губой, подергивается, словно кивает, подмигивая пучеглазой ноздрей, — и прячет эту тряпочку обратно в карман.

Осторожно напираю на дверь. Без толку.

— У меня еще все впереди, — намекаю ей — и не то чтобы осознанно, — что хотелось бы выйти отсюда живым.

— Прекрасно, что согласен.

Повозившись в карманах, Крыса протягивает, раскрывая, ладонь. На плотной, сероватой коже — мятая сигарета, комочек жеваной жвачки и шелуха от семечек. Взирает вопросительно. Затем смахивает не с первой попытки шелуху и кивает на оставшееся. Мотаю головой, но взгляд прикован: под ее ногтями, нестрижеными, кофейно-мутными, кровь. И в горле сразу сухо. Она пожимает плечами и возвращает добро в карман.

— Если она услышала, значит, ты настоящий талант. А ты ведь даже не в метро играешь.

— Боже, да о ком вы? — Хозяйка. Наша владычица.