Переход

Тысячелетняя мать, — произносит ужасно буднично, поглядывая на руки: теперь в них трубка.

— В метро. Она там живет?

Переход — загадочное место, метро подавно. И все равно бред. И жутковато, что он выбрал меня своей жертвой.

— Под, — отвечает Крыса. И присасывается к мундштуку. Хотя раскуривать, похоже, не собирается.

— Слушайте, вы, конечно, это… типа спасаете меня, да, окей. Но… вы же не… как бы… не просто спрятали меня, а… заманили…

Черт, это я сейчас ее обвинил? Идиот, что несу! Но слова лезут дальше, потому что вспоминаю:

— Притворились папой и заманили. И эта трубка — она ведь его? Откуда она у тебя! Что с ним? Что вам надо?

А холодное полотно двери по-прежнему без ручки: еще одна чепуха!

— Ах да, Мауз. — Тут Крыса прикрыла веки, словно припоминая. — Первый среди Zorдов. — Но в сочетании с мерзким хлюпающим звуком, с которым посасывала конец трубки… — он же Айрат Иванов, — и оборвавшим его характерным хрустом картинка вкралась куда более жуткая. — Моток струн уже куплен. И ждет. Но ты здесь — благодаря моей талантливой, как ты отметил, уловке — и можешь перечеркнуть все это.

Оборачивается, отступает в сторонку. На краткий миг у потолка вновь — и в мельчайших обжигающих деталях.

— Ох, — озабоченно вздыхает она, прячет трубку и хватает швабру. — А всего-то надо: понимаешь, Мать хочет, чтобы тебя услышали… все. Ты этого достоин. — Крыса умелыми движениями вытирает лужицу мочи под тем самым местом. Самую настоящую, вполне реальную. Даже запах слегка щекочет нос. — Всего-то нужно твое согласие — и тебя ждет успех, слава… и живой отец. Я тебе говорила, насколько потрясающие у тебя песни?

Киваю, не успевая задуматься. В голове только: бред, бред.

— Тысячелетняя мать знает толк. Сам понимаешь — возраст, опыт. — Она откладывает швабру, пол чист, потолок пуст. — Ну, так что, готов взорвать рок-н-роллом слабые головушки этих, что топчутся наверху? — А в-вы… сможете?

Я всегда об этом мечтал. Считал, конечно, что в шутку, рудимент детства. Обманывал себя, мол, и без этого в музыке счастлив. А в повторенную тысячекратно легенду веришь. Но нет, я просто не мог этого не желать. Какой же я рокер тогда!

— Ну, Мать не всесильна. Всесильно твое согласие, — и снова твердый мужской голос. И тот же взгляд, ожидавший согласия свернуть кое-кому шею. И — неожиданно — ноль улыбки.

— И папа не умрет? — Уже нет.

— Но… но что взам… что мне нужно будет…

— Петь!

А вот и улыбка. Глянцевая, липкая, безграничная. По-прежнему грубо подцепленная крючконосом, но совсем не уродливая.

— И все? — Это уже много — продолжать петь, как умеешь только ты. Играть, собрать группу — инструкция проста, не ври, что не знал. Писать тексты. Но тут мы поможем.

Я должен рассмеяться. Прямо ей в лицо. Бред! У старухи-уборщицы крыша поехала. Я — крыса, мать — крыса тысячу лет, чего? Или прикол, пранк.

Должен рассмеяться, но не могу. Лиза заткнется, мама прикусит ядовитый язык, а Ермек подкинет грязную кастрюлю другому Ване и сделает погромче радио, потому что я буду там. В приемниках, в плейлистах, на сцене. И отец будет гордиться. А еще жалеть, что все пропустил. Как я рос, терпел, переплавлял жесть в стихи и музыку, как неотступно шел к мечте.

Нет, не могу. Не могу просто выйти туда же, обратно, где все то же и все те же, кому я не нужен и не интересен. Ни желания, ни воли вернуться в мир, где ничто крутое и крышесносное невозможно, потому что это глупость и фантазия. Нет, не могу оставаться в этом грязном переходе. Хочу наконец подняться по другую сторону. Действительно другую, а не зеркальную подделку.

— Ну, вот и хорошо, — словно в два голоса звучит Крыса.

Тут же гаснет свет. И из темноты еще доносится:

— Как только досчитаешь ступеньки, убедишься, что желанное реально.

Ручка внезапно там, где ее ожидала найти рука. Выхожу на свет, и лишь в черноте под сердцем тихим рефреном: зачем, зачем, зачем?

Сорок две ступени в город. Тринадцать полого размазанных ступеней через сквер. Впереди еще восемь этажей. Если собьюсь со счета, неужели начну по новой? А можно вообще не считать, ибо бред. Но и посчитать не сумасшествие, так?

Сто тридцать пять.

Я мог умножить уже после второго этажа, но не стал. Отключился, словно ровным шепотом подошв погрузил себя в гипноз. Пронеслись бы мимо гогочущие подростки с гремящей колонкой JBL, не заметил бы. И, похоже, не заметил. Ноги как заведенные, будто подъем стопы уже рождал под ней ступень. Разум как кодированный. Девяносто пять, девяносто шесть, девяносто семь… И где-то на фоне — концерты, клипы, Дудь и Лиза.

— Сто тридцать пять, — произношу вслух. И непроизвольно замираю. Чего жду?

В заикающемся свете лампочки стареют стены, выкрикивая чужие ругательства, въевшиеся в них. Где-то глубоко гудит лифт.