Переход

У окон ниже прелюдия в табачном дыму: смешки и посасывания. Тихо, тухло, ничего. Вернее, все-все вечное и опостылевшее.

Тишина, да? Хватаю Мо: сейчас сыграю саундтрек для ромкома ниже. Это тупо, скорее всего, зависть, но пальцы на струны, пальцы на гриф. И тут… Гитара — лестница. Струны — ступени вниз, лады — ступени вперед. Шесть и девятнадцать. Но музыка только из их суммы.

Сложить! Конечно!

— Сто девяносто, сто девяносто, — шепчу вместо аккордов.

— Привет.

На плечо нежно ложится рука. Следом приходит тепло, ее тепло. И с секундной задержкой — запах. О боже, втянуть бы его до самых легких прямо с ее кожи.

Что она здесь делает? Разве мы не в ссоре?

Оборачиваюсь. Лиза смотрит с печальной улыбкой:

— Думал, так легко отделаешься?

Это она сказала? Мне? — Привет, — кое-как выдавливаю, а «сто девяносто» еще звучит рефреном. — Откуда ты взялась? — Не поняла, — удивляется она. — В гости пришла. Ты все еще дуешься?

Лиза убирает руку. А я всматриваюсь: это она или моргающая лампочка хочет обмануть? Призрак отца тут же перед глазами… Ее тепло, ее запах, голос… Желанное реально. Она! Неужели б не почувствовал подмену? — Да нет. То есть я, по ходу, не заметил. Долго ждешь? — Глубоко ж ты нырнул, — воздевает она брови. — Прием, только ведь приехала на лифте.

— А, да? — (Лифт? Ну, как бы да, вот же тужится где-то под нами.) — Ну, выкидывай тогда кроссы: запах мочи с подошв не вывести.

— Фу, нет! — Лиза морщится и пугается, глядя на бело-голубые сникерсы от Fila, те самые, что прислали ей прямиком из Южной Кореи на день рождения родки. Как они ей дороги! Правда, не ясно до конца, оттого ли, что подарок, или что от родителей, или из-за той приставки, что она не устает добавлять: «ориджинал».

— А я ведь еще подумала, дождя же вроде не было… — Она шаркает подошвами. — Блин, нет. Ты же шутишь? Скажи, что шутишь…

Нет, хотя… сколько я уже не входил в наш лифт: может, в этой стране больше не ссут в этих кабинках. Поэтому киваю.

Она облегченно выдыхает. Некоторое время молчим. Любовники с Седьмого Этажа уже на титрах. Тихо.

— Слава… — начинает решительно Лиза.

— А?

Откуда она знает? Реальное желанно!

— Надо поговорить о…

— О славе? — Да.

— А что такого? Тебе не нравится, что я вдруг…

— Ну, ты же знаешь… он…

— Он!

— Ну, да. Слава, мой парень, он…

— А-а… — глотаю крепкое словцо, только оно выразит все разочарование и гнев. Теперь-то, на этот раз Мо со мной, и я действительно могу ушатать ее с размаху.

Вместо этого обхожу и шагаю к двери.

— Ты знаешь девушку у вас на раздаче? — Сауле? — оборачиваюсь, едва не роняя ключи.

— Мясо нам предлагала еще? — Сауле. А… а что?

Я знаю что, уже знаю. Черт, работает!

— Кажется… он к ней клеится, — с трудом договаривает Лиза.

— Нет… — не верю ради приличия.

— Можешь, у нее, не знаю, как-то узнать, чтобы точно? — Наверное, но… ты уверена? — Да. Не хочу, чтобы пудрил мозги, когда пошлю его на хер!

Реально, вашу мать!

Попрощались мы втроем. Но — как же сладко и тепло — в этот раз не было лишнего. Только я, Лиза и Мо. И только так теперь и будет. Страшно, аж мурашки.

Прямо-таки сжимаясь, почти на цыпочках спешу в свою комнату. Банально хочется уберечь это отличное настроение. Настолько исключительное здесь явление, что каждая вещь в квартире словно готова завыть сиреной. Но раздается лишь приторный голос, когда я у самой двери в спальню:

— Лизанька снова нашла тебе ученицу?

Я думал отделаться «Мам, я устал» и скользнуть за дверь, но… Откуда она знает? Лизе я запретил делиться с ней своими идеями.

— Что? — вырывается само. И вдруг догоняю:

— Ты опять подглядывала в глазок? — Господи, нет, конечно.

Метнув мне в спину вопрос, она высунулась из зала и теперь всей тощей, угловатой фигурой стояла уже за порогом.

— Конечно, да. Признайся наконец.

— Не обвиняй мать во всякой мерзости.

— Все, мам, я устал. Завтра… — на миг представляю, какое невероятное оно будет, — все завтра.

Отворачиваюсь, толкаю дверь, но мать внезапно у самой спины:

— И когда только ты на ней женишься? Такая хорошая девочка.

И мне вдруг становится весело:

— Завтра.

А она больно пихает костлявым кулачком в бок.

— Завтра, завтра. Постоянно у тебя завтра. А все там же. Ни работы, ни жилья, ни семьи. Все завтра.

— Мама, не начинай. У меня есть работа.

— Ох, это ты не начинай. Есть у него работа. Слышала. Ты мне ее еще покажи.

Спина деревенеет, кисть врастает в ручку двери и не знает, что делать. Захлопну дверь, запрусь — и скандал обеспечен, а следом недельная холодная война.