Переход

Но и выслушивать эту херню уже нет сил.

— Чтобы я, доцент кафедры биохимии, научный руководитель, смотрела, как мой сын моет полы! Господи, зачем ты бросил институт? Как тебе в голову это пришло, до сих пор не могу понять!

— Да я готов унитазы мыть, лишь бы мои песни знали миллионы! — кричу в потолок.

И снова не успеваю сбежать: она взрывается хохотом — и, не сдержавшись, все-таки оборачиваюсь. Мо тихо бьется головой о косяк. Как же больно! Ему, мне. Прижимаю его ближе, то ли защищая, то ли защищаясь.

— Милльоны, звезда растет, — язвит ведьма на остатках хохота, в лице не угадывается больше материнского, — вымахал паразит. Унитазы ему не страшны. Вот и будешь петь срущим задницам.

Тут я вспоминаю Крысу и Тысячелетнюю мать, и смешно становится уже мне:

— Посмотрим, как ты завтра заговоришь.

И ударяю, довольный, по струнам: только так мы с Мо можем послать ее на три ноты.

— Завтра, завтра. Хватит с меня этого цирка! — Кажется, она всегда догадывалась, что они значат. — Отдай мне! Дай сюда!

Хватает Мо за гриф и дергает.

— Нет, не надо.

Семеню из комнаты за ней. Лишь бы не сломала.

— Я забираю ее! Всегда знала, что это ошибка, этот глупый подарок все испоганил! Верни!

— Мо не твой! Его папа подарил! Не трожь!

— А деньги он откуда взял, а, тебе известно! Еще одна звезда недоделанная!

— Не надо, мам! Ты сейчас сломаешь! Я же не смогу, как я без…

— А без меня сможешь, да!

Руки опускаются. Мама в каком-то исступлении продолжает рывками тянуть Мо. И плачет.

— Ты же один останешься, кто у тебя есть, кроме меня?

Тихий хлопок лопнувшего ремешка, и Мо оказывается у нее в руках. Но он не удержит ее. Он ненавидит ее и скорее раздавил бы в кровавую массу, если б мог. А это и не нужно. Есть трельяж позади и его острые углы, о которые я бился головой в детстве.

Я еще злюсь за ремешок, когда сердце парализует холод: она сейчас убьется. Угол, висок, удар — это было тысячу раз, и всегда так глупо. Ее не станет, или хуже — она станет калекой, и мне с ней тут… Стоп!

Отмираю и цепляю. Левой рукой сжимаю аккорд на жилах ее предплечья. Она повисает безжизненно. Мо выскальзывает и сползает по ней на пол — исполосовал бы ее струнами, если б мог. И ясно вдруг — до заточенных ребер трельяжа целый метр.

Черт…

Черт?

Не «Слава богу!» а«Черт»?

Именно. Что-то противно сжимается внизу живота. Какая-то досада горчит на языке. Не случилось, черт, а свобода была так близка.

Но это чушь, прочь из головы!

И тут Мо отлетает к стенке, жалобно взвизгнув. Это мама лягнула его:

— Забирай! Подавись! Кончишь ведь как папаша.

И начинает брыкаться, вырывать руку.

— Да что с тобой сегодня? Успокойся, все будет хорошо.

— Туда вам дорога со своими песенками!

— Тише, мам, будет, будет хорошо, я все устрою. И папа вернется. Совсем скоро.

— Ха! — вырывается у нее зловещий смешок. И секунду она глядит с издевкой.

— Не-а, не получится. Он труп! Твой драгоценный папуля сдох! Повесился мудак!

Прошибает током. Отшвыриваю ее руку и отскакиваю.

— Нет! Ты врешь! Как всегда врала про него!

— Еще позавчера мне позвонили из какой-то дыры на букву «ч». Удавилась звезда, непризнанный гений! А я знала, всегда знала, что так он и закончит, слабак, подонок!

А сама-то ползает по полу, извивается и плюется. Падаль, гадюка, паучиха!

Снова хватаю тонкое, дряблое предплечье и рывком ее вверх.

— Врешь! Ты врешь! Обманщица старая! Он не умрет, я все исправил!

— Болван! Поплачь еще, разве это отец? Он же бросил тебя, а я! Я же все для тебя!

— Врешь! Ты просто ревнуешь, всегда ревновала! Хотела рассорить!

Задыхаюсь, горю. Ее гнилая башка болтается, но мерзкая улыбочка не сходит.

— Ну теперь-то ты мой! Нет у тебя никого, только я, любимый. Только я.

— Зачем ты врешь! Не могу больше слушать! Меня тошнит от тебя!

— Только я, дорогой, теперь только мой, мой, любимый.

И тут она, вся пылая, метнулась ко мне с поцелуем. Одно движение — и губы ее замирают в сантиметрах от моих. Затем выпускают вздох удивления. Истончаются и бледнеют вокруг протяжного стона. В глазах испуг тает в страхе. Зрачки выплескивают его и дрожат.

— Мой хороший, — шепчет она.

Слезы срываются на белоснежную бумагу щек. Взгляд, так и не блеснув вниз, туманится. Мои чужие пальцы выпускают обжигающую рукоятку. Мои пальцы расжимают смолкшее запястье. Мать оседает глухо. Выдыхает еще:

— Под сердцем… — и затихает.

Звонок.

Открываю глаза. В висках давит, тело, скрюченное на твердом, не желает просыпаться, шея ноет, руки справа нет — отлежал.

Звонок настаивает.