Посвящается Луи Коше.
Добавить в моё избранное
26 мин, 14 сек 6586
Старик Говаль — который и сейчас является директором «Опера́-Драматик» — провел узловатой рукой по своей длинной бороде и сказал нам:
— Значит, так.
В 189* году, в марте месяце, в Монте-Карло давали «Зигфрида». Нетривиальная интерпретация должна была сделать из этой постановки главное лирическое событие сезона; я решил на ней присутствовать и потому выехал из Парижа вместе с кучей артистов, критиков и дилетантов, которые мчались, сами того не зная, на самое волнующее прослушивание из всех, какими только могут наслаждаться люди.
Перипетии путешествия я, пожалуй, опущу, хотя таковых в нашем вояже хватало: остановки, опоздания, вынужденная двухчасовая стоянка в Марселе, вызванная какой-то аварией на железной дороге и использованная мною для поверхностного знакомства с городом. Все это я, стало быть, опускаю и сразу перехожу к моему приезду в Монако и прибытию на спектакль.
Он как начался блестяще, так без малейшей задоринки и прошел. В программе была задействована масса знаменитостей. Лучшие певцы мира исполняли вагнеровскую драму.
Зигфрида играл Карузо; и мы пребывали в восторге, в который нас погрузили его тембр и мощь — до тех пор, пока не запела птичка.
Как вы помните, в «Зигфриде» есть поющая птичка, то есть женщина, которая из-за кулис придает птичке очарование слов и мелодии.
Итак, внезапно запела некая невидимая женщина. И тогда нам показалось, что все прочие лишь мяукали, рычали или ревели с момента поднятия занавеса, и звуки безупречного оркестра вдруг сделались неприятными на слух и надоедливыми — столь волшебным был этот голос. С его чистотой могла сравниться разве что его же сила. В нем были объединены все те достоинства, какие только могут заключать в себе звуки, и притом столь несравненным, неслыханным, сверхчеловеческим образом, что у вас тотчас же возникал вопрос: действительно ли это сказочное пение издает горло кого-то из смертных, или же это некий странный самостоятельный голос, который живет сам по себе… Но стоило к нему прислушаться — и вы понимали: нет, нет, за этим ласкающим сопрано определенно стоит женская душа, страстное сердце молодой девушки, которая испускает его с той же очаровательной естественностью, с какой цветок отдает свой аромат… Стоило к нему прислушаться — и вы догадывались, что исходит он из ярко-красного рта и белой, трепещущей груди… Все слушали его с тем волнением, с каким обычно смотрят на свежесть слишком красивой девы.
Кто же это так пел? В моей памяти зазвучали тогда, один за другим, голоса всех знаменитейших оперных певиц вселенной. Я знал их все до единого. На какое-то мгновение я решил, что одна из них приготовила нам сюрприз, согласившись на столь незначительную роль. Но никакая примадонна не смогла бы сравниться — ни по чистоте голоса, ни по исполнению — с той волшебницей, что заливалась птичкой за кулисами.
Она умолкла. Зал зашуршал программами, но та фамилия, которую искали все взгляды, была совершенно неизвестной: Борелли.
Публика со странным нетерпением ожидала нового вступления птички и того момента, когда незнакомка возобновит пение. Я и сам испытывал непреодолимое желание услышать ее голос… Наконец он зазвучал и пролился на нас легкой и чарующей волной, в которой хотелось купаться вечно…
Когда Борелли умолкла во второй и в последний раз за вечер, толпа, должно быть, снова ощутила досаду, граничащую со страданием, так как долгий мучительный вздох пробежал по всему залу, от партера до самых верхних лож.
Затем грянули аплодисменты, столь бурные, что оркестр остановился. Зрители, вскочив на ноги, хлопая в ладоши, требовали появления и поклона дивы. Но тщетно Карузо протягивал к кулисам просительную руку, мадемуазель (или же мадам) Борелли упорно отказывалась являть огням рампы свое, вероятно, ненарумяненное личико.
Воспользовавшись светской суматохой, я проскользнул за кулисы для знакомства с феноменом.
На пути у меня стоял Генсбур, директор. Лицо его лучилось счастьем.
— Нет, ну каково, а, милейший. Какое открытие.
— Но кто это. Борелли, Борелли… Уж не псевдоним ли. Чудесная смесь: голос молоденькой девушки и искушенность многоопытной артистки! Это было нечто! Какая уверенность в себе! Какой пыл! Какой…
— Нет, ну каково. Какое открытие. Генсбур все еще никак не мог прийти в себя. У меня же в голове крутилась лишь одна мысль: пригласить эту Борелли в «Опера-Драматик». И я искренне в этом признался. Но Генсбур с насмешливым видом покачал головой.
— Вот в этом, я, знаете ли, сильно сомневаюсь. Я предположил, что он уже договорился с певицей о долгой серии выступлений. Он поспешил вывести меня из заблуждения, однако же — все тем же насмешливым тоном — поручился мне в том, что г-жа Борелли никогда не появится на сцене моего театра.
— Она что, совсем не умеет играть? — вопросил я. — Полноте! Уж этому она научится. Это все мелочи. К тому же ее дикция и так уже безукоризненна.
— Значит, так.
В 189* году, в марте месяце, в Монте-Карло давали «Зигфрида». Нетривиальная интерпретация должна была сделать из этой постановки главное лирическое событие сезона; я решил на ней присутствовать и потому выехал из Парижа вместе с кучей артистов, критиков и дилетантов, которые мчались, сами того не зная, на самое волнующее прослушивание из всех, какими только могут наслаждаться люди.
Перипетии путешествия я, пожалуй, опущу, хотя таковых в нашем вояже хватало: остановки, опоздания, вынужденная двухчасовая стоянка в Марселе, вызванная какой-то аварией на железной дороге и использованная мною для поверхностного знакомства с городом. Все это я, стало быть, опускаю и сразу перехожу к моему приезду в Монако и прибытию на спектакль.
Он как начался блестяще, так без малейшей задоринки и прошел. В программе была задействована масса знаменитостей. Лучшие певцы мира исполняли вагнеровскую драму.
Зигфрида играл Карузо; и мы пребывали в восторге, в который нас погрузили его тембр и мощь — до тех пор, пока не запела птичка.
Как вы помните, в «Зигфриде» есть поющая птичка, то есть женщина, которая из-за кулис придает птичке очарование слов и мелодии.
Итак, внезапно запела некая невидимая женщина. И тогда нам показалось, что все прочие лишь мяукали, рычали или ревели с момента поднятия занавеса, и звуки безупречного оркестра вдруг сделались неприятными на слух и надоедливыми — столь волшебным был этот голос. С его чистотой могла сравниться разве что его же сила. В нем были объединены все те достоинства, какие только могут заключать в себе звуки, и притом столь несравненным, неслыханным, сверхчеловеческим образом, что у вас тотчас же возникал вопрос: действительно ли это сказочное пение издает горло кого-то из смертных, или же это некий странный самостоятельный голос, который живет сам по себе… Но стоило к нему прислушаться — и вы понимали: нет, нет, за этим ласкающим сопрано определенно стоит женская душа, страстное сердце молодой девушки, которая испускает его с той же очаровательной естественностью, с какой цветок отдает свой аромат… Стоило к нему прислушаться — и вы догадывались, что исходит он из ярко-красного рта и белой, трепещущей груди… Все слушали его с тем волнением, с каким обычно смотрят на свежесть слишком красивой девы.
Кто же это так пел? В моей памяти зазвучали тогда, один за другим, голоса всех знаменитейших оперных певиц вселенной. Я знал их все до единого. На какое-то мгновение я решил, что одна из них приготовила нам сюрприз, согласившись на столь незначительную роль. Но никакая примадонна не смогла бы сравниться — ни по чистоте голоса, ни по исполнению — с той волшебницей, что заливалась птичкой за кулисами.
Она умолкла. Зал зашуршал программами, но та фамилия, которую искали все взгляды, была совершенно неизвестной: Борелли.
Публика со странным нетерпением ожидала нового вступления птички и того момента, когда незнакомка возобновит пение. Я и сам испытывал непреодолимое желание услышать ее голос… Наконец он зазвучал и пролился на нас легкой и чарующей волной, в которой хотелось купаться вечно…
Когда Борелли умолкла во второй и в последний раз за вечер, толпа, должно быть, снова ощутила досаду, граничащую со страданием, так как долгий мучительный вздох пробежал по всему залу, от партера до самых верхних лож.
Затем грянули аплодисменты, столь бурные, что оркестр остановился. Зрители, вскочив на ноги, хлопая в ладоши, требовали появления и поклона дивы. Но тщетно Карузо протягивал к кулисам просительную руку, мадемуазель (или же мадам) Борелли упорно отказывалась являть огням рампы свое, вероятно, ненарумяненное личико.
Воспользовавшись светской суматохой, я проскользнул за кулисы для знакомства с феноменом.
На пути у меня стоял Генсбур, директор. Лицо его лучилось счастьем.
— Нет, ну каково, а, милейший. Какое открытие.
— Но кто это. Борелли, Борелли… Уж не псевдоним ли. Чудесная смесь: голос молоденькой девушки и искушенность многоопытной артистки! Это было нечто! Какая уверенность в себе! Какой пыл! Какой…
— Нет, ну каково. Какое открытие. Генсбур все еще никак не мог прийти в себя. У меня же в голове крутилась лишь одна мысль: пригласить эту Борелли в «Опера-Драматик». И я искренне в этом признался. Но Генсбур с насмешливым видом покачал головой.
— Вот в этом, я, знаете ли, сильно сомневаюсь. Я предположил, что он уже договорился с певицей о долгой серии выступлений. Он поспешил вывести меня из заблуждения, однако же — все тем же насмешливым тоном — поручился мне в том, что г-жа Борелли никогда не появится на сцене моего театра.
— Она что, совсем не умеет играть? — вопросил я. — Полноте! Уж этому она научится. Это все мелочи. К тому же ее дикция и так уже безукоризненна.
Страница 1 из 8
