Посвящается Луи Коше.
Добавить в моё избранное
26 мин, 14 сек 6587
Представьте меня, мой друг. Сейчас же. Остальное я беру на себя.
— Да вот, кстати, и она… Вон там, в конце коридора, со своим мужем… Ну так что, вы идете.
Какая-то пара только что вышла в коридор через боковую дверь и теперь, повернувшись к нам спиной, удалялась. Я видел их всего несколько секунд, прежде чем они свернули за угол, — его внушительный силуэт в темных одеждах, и ее худенькую, неясную фигуру, поддерживаемую двумя костылями, которые ритмично приподнимали ее плечи и при каждом покачивании вбивались в подмышечные впадины.
Эта бесподобная певица была калекой!
Я испытал жесточайшее разочарование, глубине которого и сам удивился, когда вышел из ступора.
Борелли ушли. Генсбур все еще ждал.
— Да какая разница! — воскликнул я наконец в пылу энтузиазма. — Пусть она хромая — ну и что с того? После прослушивания ни один композитор не откажется от такой исполнительницы. Для нее будут писать особые роли — эпизодические, неподвижные или скрытые, роли восхитительно оригинальные, роли голосовые, а не игровые! Да почем мне знать… И потом, у нас имеется определенный запас концертов; с этой стороны поле свободно. В любом случае, милейший, ее должны услышать. Вы только подумайте! Быть может, пройдут века, прежде чем подобное вокальное чудо повторится — если вообще повторится! Как вообще так могло случиться, что ваша пансионерка все еще не знаменита, даже несмотря на ее увечье? Где, черт возьми, вы откопали эту птичку? — Впервые я увидел ее с неделю назад. Как-то вечером она вошла в мой кабинет в сопровождении мужа, или по крайней мере человека, который называет себя ее мужем. К слову, он довольно-таки подозрительный, мутный, как принято говорить, субъект — и по виду, и по повадкам. Оба они, одетые в неописуемое старье, показались мне людьми бедными и нуждающимися, однако их лица излучали здоровье бродяг, привыкших к свежему воздуху. Думаю, они перебрались сюда из Италии, возможно, прося милостыню… Впрочем, откуда они явились, никому доподлинно не известно. Условия ангажемента г-н Борелли обсуждал с возмутительной ожесточенностью. Он живет за счет своей спутницы, это очевидно. Она же, своим напряженным личиком напоминающая какую-нибудь Лакме или Миньон<sup>1</sup>, уж точно не стала бы петь, если б ее к этому не принуждали. Бедняжка! Вы заметили, сколько в ее голосе меланхолии?
Нет, этого я не заметил. Впрочем, в тот момент я и думать ни о чем другом не мог, кроме моего плана.
— Дайте мне их адрес, — порывисто произнес я. — Хочу забрать эту женщину с собою в Париж.
* * *
Хозяйство скитальцев занимало две небольшие комнатушки в отеле четвертой категории, называвшемся — видимо, вследствие открывавшегося из него вида на море — «Вилла Чаек». Так уж вышло, что я проживал неподалеку. Я отправился туда уже на следующий день, утром.
Какой-то мальчуган без лишних вопросов проводил меня к их квартире.
— Они живут на втором этаже, — сказал он, — из-за немощности дамы. Здесь мы обходимся без лифта, а на первом комнат нету.
Из глубин здания донеслись раздражающие звуки охотничьей трубы, и паренек добавил:
— Это как раз таки он и играет. Раза три уже просили угомониться.
Мы остановились перед дверью, которая дрожала от внутренних фанфар — оглушительных, диких, но не без определенной грубой красоты.
Мой проводник постучал. За дверью сразу же установилась тишина. Я различил приглушенный диалог, удаляющийся шум волочимого по паркету стула, звук закрываемой двери, затем — открываемого окна… проворачиваемого в замке ключа…
И вот передо мною возник Борелли.
Очутившись лицом к лицу, мы оба попятились. Если говорить обо мне, то я — от удивления, при виде этого бандитского вида парня, поразительно толстощекого, загорелого и курчавого, опасного силача, все облачение которого составляли брюки да развевающаяся рубаха и который… По правде сказать, даже не знаю как выразиться… Я испытывал смутное ощущение, будто бы уже встречал этого человека, и совсем недавно, черт возьми! но при таких обстоятельствах… после которых никак не должен был увидеть его снова.
Понимаете? Тот факт, что мы встретились еще раз, казался мне — хотя я не мог понять, почему — невозможным. Непонятное ощущение; настолько непонятное, что я почти тотчас же отнес его на счет безотчетного воспоминания о каком-то сне. Недоверие Борелли рассеялось не столь быстро. Его растерянный взгляд выражал беспокойство, причину которого я не понимал, так как, вместо того чтобы объяснить мое воспоминание, поведение хозяина квартиры еще более все запутывало.
Я снял шляпу и поклонился. Лицо Борелли просветлело.
— Diamine<sup>2</sup>! — бросил он, надув свои анормальные щеки. — Ну вы меня и напугали, с этой вашей длинной седой бородой! Perbacco, signore<sup>3</sup>, надо предупреждать, когда так похож на другого!
— Да вот, кстати, и она… Вон там, в конце коридора, со своим мужем… Ну так что, вы идете.
Какая-то пара только что вышла в коридор через боковую дверь и теперь, повернувшись к нам спиной, удалялась. Я видел их всего несколько секунд, прежде чем они свернули за угол, — его внушительный силуэт в темных одеждах, и ее худенькую, неясную фигуру, поддерживаемую двумя костылями, которые ритмично приподнимали ее плечи и при каждом покачивании вбивались в подмышечные впадины.
Эта бесподобная певица была калекой!
Я испытал жесточайшее разочарование, глубине которого и сам удивился, когда вышел из ступора.
Борелли ушли. Генсбур все еще ждал.
— Да какая разница! — воскликнул я наконец в пылу энтузиазма. — Пусть она хромая — ну и что с того? После прослушивания ни один композитор не откажется от такой исполнительницы. Для нее будут писать особые роли — эпизодические, неподвижные или скрытые, роли восхитительно оригинальные, роли голосовые, а не игровые! Да почем мне знать… И потом, у нас имеется определенный запас концертов; с этой стороны поле свободно. В любом случае, милейший, ее должны услышать. Вы только подумайте! Быть может, пройдут века, прежде чем подобное вокальное чудо повторится — если вообще повторится! Как вообще так могло случиться, что ваша пансионерка все еще не знаменита, даже несмотря на ее увечье? Где, черт возьми, вы откопали эту птичку? — Впервые я увидел ее с неделю назад. Как-то вечером она вошла в мой кабинет в сопровождении мужа, или по крайней мере человека, который называет себя ее мужем. К слову, он довольно-таки подозрительный, мутный, как принято говорить, субъект — и по виду, и по повадкам. Оба они, одетые в неописуемое старье, показались мне людьми бедными и нуждающимися, однако их лица излучали здоровье бродяг, привыкших к свежему воздуху. Думаю, они перебрались сюда из Италии, возможно, прося милостыню… Впрочем, откуда они явились, никому доподлинно не известно. Условия ангажемента г-н Борелли обсуждал с возмутительной ожесточенностью. Он живет за счет своей спутницы, это очевидно. Она же, своим напряженным личиком напоминающая какую-нибудь Лакме или Миньон<sup>1</sup>, уж точно не стала бы петь, если б ее к этому не принуждали. Бедняжка! Вы заметили, сколько в ее голосе меланхолии?
Нет, этого я не заметил. Впрочем, в тот момент я и думать ни о чем другом не мог, кроме моего плана.
— Дайте мне их адрес, — порывисто произнес я. — Хочу забрать эту женщину с собою в Париж.
* * *
Хозяйство скитальцев занимало две небольшие комнатушки в отеле четвертой категории, называвшемся — видимо, вследствие открывавшегося из него вида на море — «Вилла Чаек». Так уж вышло, что я проживал неподалеку. Я отправился туда уже на следующий день, утром.
Какой-то мальчуган без лишних вопросов проводил меня к их квартире.
— Они живут на втором этаже, — сказал он, — из-за немощности дамы. Здесь мы обходимся без лифта, а на первом комнат нету.
Из глубин здания донеслись раздражающие звуки охотничьей трубы, и паренек добавил:
— Это как раз таки он и играет. Раза три уже просили угомониться.
Мы остановились перед дверью, которая дрожала от внутренних фанфар — оглушительных, диких, но не без определенной грубой красоты.
Мой проводник постучал. За дверью сразу же установилась тишина. Я различил приглушенный диалог, удаляющийся шум волочимого по паркету стула, звук закрываемой двери, затем — открываемого окна… проворачиваемого в замке ключа…
И вот передо мною возник Борелли.
Очутившись лицом к лицу, мы оба попятились. Если говорить обо мне, то я — от удивления, при виде этого бандитского вида парня, поразительно толстощекого, загорелого и курчавого, опасного силача, все облачение которого составляли брюки да развевающаяся рубаха и который… По правде сказать, даже не знаю как выразиться… Я испытывал смутное ощущение, будто бы уже встречал этого человека, и совсем недавно, черт возьми! но при таких обстоятельствах… после которых никак не должен был увидеть его снова.
Понимаете? Тот факт, что мы встретились еще раз, казался мне — хотя я не мог понять, почему — невозможным. Непонятное ощущение; настолько непонятное, что я почти тотчас же отнес его на счет безотчетного воспоминания о каком-то сне. Недоверие Борелли рассеялось не столь быстро. Его растерянный взгляд выражал беспокойство, причину которого я не понимал, так как, вместо того чтобы объяснить мое воспоминание, поведение хозяина квартиры еще более все запутывало.
Я снял шляпу и поклонился. Лицо Борелли просветлело.
— Diamine<sup>2</sup>! — бросил он, надув свои анормальные щеки. — Ну вы меня и напугали, с этой вашей длинной седой бородой! Perbacco, signore<sup>3</sup>, надо предупреждать, когда так похож на другого!
Страница 2 из 8
