Заржавевшие петли калитки заскрипели, заныли, когда Рита с усилием ее открыла. Давно не стриженная трава буйным ковром скрыла некогда ухоженную, присыпанную розоватым гравием дорожку к дому. Алена, Маша и Оля вошли за ней, огляделись, бойкий разговор, не умолкавший всю дорогу, стих.
Добавить в моё избранное
14 мин, 38 сек 2009
— Ого, вот это коллекция пластинок!
На пороге комнаты стояла Алена с бутылкой «Абрау-Дюрсо» и бокалами.
— Слушай, Рит, а давай пластинки послушаем. Бабушка слушала что-нибудь приличное или только Кобзона с Ротару? — Какой там Кобзон. Вагнер, Моцарт… Но бабушка не разрешала ничего брать из своих…
Рита прикусила язык. Она уже не семилетняя девочка, и нет уже бабушки и ее запретов. Она взяла с полки первый попавшийся ящик с пластинками. Нечего бояться, нет ничего. Вон пыльные книги на полках есть, и выгоревшие акварельные пейзажи с видами Венеции, где никто из них не был и никогда не будет, и старая сосна во дворе, и качели… Рита замерла. Дрогнули руки, державшие ящик с пластинками. Она поняла, что смутило ее за окном. Ветер. Его не было. Не шевелился ни один листик на деревьях, не волновались травы. Что же тогда раскачивало качели? Рите захотелось как можно скорее уйти из бабушкиной комнаты, где внезапно потемнело. На потолке удлинились тени от ветвей рябины, росшей под окном. И потянуло из-под двери стылым холодом, странным для теплого майского вечера.
А на втором этаже, куда перебралась компания, было тепло. Оля включила «волшебный фонарь» и оранжевые фигурки поплыли по деревянным некрашеным балкам потолка. Свечи пока не зажигали — смотрели, как скользят в медленном танце огненные звезды, луны и облака. Алена поставила на проигрыватель пластинку, и нежный голос Камбуровой смешался с шорохом и шелестом винила. А за окном хлынул дождь. Небо затянуло свинцовой пеленой, и в комнате стало совсем темно. Подруги придвинулись ближе, сели в кружок на брошенные на пол подушки, по-девчоночьи поджав под себя ноги.
— А давайте, как в детстве, страшилки рассказывать? Ну, про черную руку, синюю простыню и прочее? — Заводная Оля подмигнула Маше, которая недовольно поджала губы — мол, глупости какие. — Рит, ты первая.
Рита хотела сказать, что не помнит ни одной, но вдруг история словно выскользнула на поверхность памяти, как поплавок из воды. Нарочито замогильным голосом, изо всех сил стараясь не рассмеяться, она начала:
— Одну девочку мама послала в магазин за музыкальной пластинкой. И велела купить любую, только не черную. А в магазине все пластинки разобрали. И во втором. А в третьем продавщица сказала, что есть только одна, черная. И девочка ее купила и принесла домой. Она ее поставила, и все слушали — и мама, и бабушка, и сестренка. А там песенка такая зловещая заиграла, считалочка, без начала и конца, про четырех ведьм. И девочка слушала-слушала, а потом взяла нож и убила свою сестренку. Ее мама, увидев это, уронила свечу, и дом загорелся, и в нем сгорела бабушка. Девочка поняла, что она натворила, пошла к речке и утопилась. А черная пластинка все играла и играла…
— Ужас какой, — зевнула Алена. Она выпила больше всех, и теперь ее клонило в сон.
За окном громыхнуло. Дождь припустил с новой силой, внезапно стемнело, словно наступила непроглядная ночь. Стало так холодно и сыро, что Рита принесла с чердака обогреватель, и в воздухе запахло маслом и горячей пылью. Маша рассеянно перебирала пластинки в ящике, вытащила одну. Взглянула внимательно, и удивление на ее лице сменилось выражением, которое Рита прежде никогда у Маши не видела. Голос Камбуровой вдруг запнулся и смолк, только дергалась, будто в агонии, игла проигрывателя, раня нежный винил. Оля поспешно выключила проигрыватель.
— Маша? Ты будто привидение увидела.
Смешок прозвучал неестественно громко в наступившей тишине.
— Девчонки, смотрите.
Чехол пластинки был угольно-черным. Ни надписей, ни картинки. Четыре пары глаз — зеленые, серые, голубые и карие — уставились на матовый квадрат.
— Что это? Рита, знаешь? — Не-а, не помню такую. Давайте поставим?
Черный диск, такой же таинственный, как и его облачение — ни надписей, ни картинки, — вздрогнул и плавно двинулся по кругу. И щемяще нежный, хрустальный голос (мужской? женский? детский?) запел:
Четыре ведьмы вокруг костра.
Вели хоровод, и одна была.
В черном платье, другая в белом.
Третья в алом, четвертая в сером.
Ведьма в белом зелье прольет.
Ее дурман колдовской обовьет.
Ведьму в черном ударит кинжалом.
Та упадет на подругу в алом.
Обе колдуньи упали в костер.
Ведьма в сером бежала во двор.
Как же спастись от подруги безумной?
В лес убегает, но ночью безлунной.
Не видно ни зги, и себе на беду…
За окном громыхнуло так, что вздрогнул весь дом, как раненное животное, жалобно звякнули стекла, старыми костями скрипнули балки. Погасло электричество, смолк проигрыватель и угас красный, такой уютный огонек обогревателя.
— Пробки выбило? — неуверенно спросила Оля.
Рита подошла к окну. Все дома стояли темными, без света. Ветер гнул деревья, и тугие струи дождя впивались в поверхность воды, отчего казалось, что пруд ощетинился стеклянными иглами.
На пороге комнаты стояла Алена с бутылкой «Абрау-Дюрсо» и бокалами.
— Слушай, Рит, а давай пластинки послушаем. Бабушка слушала что-нибудь приличное или только Кобзона с Ротару? — Какой там Кобзон. Вагнер, Моцарт… Но бабушка не разрешала ничего брать из своих…
Рита прикусила язык. Она уже не семилетняя девочка, и нет уже бабушки и ее запретов. Она взяла с полки первый попавшийся ящик с пластинками. Нечего бояться, нет ничего. Вон пыльные книги на полках есть, и выгоревшие акварельные пейзажи с видами Венеции, где никто из них не был и никогда не будет, и старая сосна во дворе, и качели… Рита замерла. Дрогнули руки, державшие ящик с пластинками. Она поняла, что смутило ее за окном. Ветер. Его не было. Не шевелился ни один листик на деревьях, не волновались травы. Что же тогда раскачивало качели? Рите захотелось как можно скорее уйти из бабушкиной комнаты, где внезапно потемнело. На потолке удлинились тени от ветвей рябины, росшей под окном. И потянуло из-под двери стылым холодом, странным для теплого майского вечера.
А на втором этаже, куда перебралась компания, было тепло. Оля включила «волшебный фонарь» и оранжевые фигурки поплыли по деревянным некрашеным балкам потолка. Свечи пока не зажигали — смотрели, как скользят в медленном танце огненные звезды, луны и облака. Алена поставила на проигрыватель пластинку, и нежный голос Камбуровой смешался с шорохом и шелестом винила. А за окном хлынул дождь. Небо затянуло свинцовой пеленой, и в комнате стало совсем темно. Подруги придвинулись ближе, сели в кружок на брошенные на пол подушки, по-девчоночьи поджав под себя ноги.
— А давайте, как в детстве, страшилки рассказывать? Ну, про черную руку, синюю простыню и прочее? — Заводная Оля подмигнула Маше, которая недовольно поджала губы — мол, глупости какие. — Рит, ты первая.
Рита хотела сказать, что не помнит ни одной, но вдруг история словно выскользнула на поверхность памяти, как поплавок из воды. Нарочито замогильным голосом, изо всех сил стараясь не рассмеяться, она начала:
— Одну девочку мама послала в магазин за музыкальной пластинкой. И велела купить любую, только не черную. А в магазине все пластинки разобрали. И во втором. А в третьем продавщица сказала, что есть только одна, черная. И девочка ее купила и принесла домой. Она ее поставила, и все слушали — и мама, и бабушка, и сестренка. А там песенка такая зловещая заиграла, считалочка, без начала и конца, про четырех ведьм. И девочка слушала-слушала, а потом взяла нож и убила свою сестренку. Ее мама, увидев это, уронила свечу, и дом загорелся, и в нем сгорела бабушка. Девочка поняла, что она натворила, пошла к речке и утопилась. А черная пластинка все играла и играла…
— Ужас какой, — зевнула Алена. Она выпила больше всех, и теперь ее клонило в сон.
За окном громыхнуло. Дождь припустил с новой силой, внезапно стемнело, словно наступила непроглядная ночь. Стало так холодно и сыро, что Рита принесла с чердака обогреватель, и в воздухе запахло маслом и горячей пылью. Маша рассеянно перебирала пластинки в ящике, вытащила одну. Взглянула внимательно, и удивление на ее лице сменилось выражением, которое Рита прежде никогда у Маши не видела. Голос Камбуровой вдруг запнулся и смолк, только дергалась, будто в агонии, игла проигрывателя, раня нежный винил. Оля поспешно выключила проигрыватель.
— Маша? Ты будто привидение увидела.
Смешок прозвучал неестественно громко в наступившей тишине.
— Девчонки, смотрите.
Чехол пластинки был угольно-черным. Ни надписей, ни картинки. Четыре пары глаз — зеленые, серые, голубые и карие — уставились на матовый квадрат.
— Что это? Рита, знаешь? — Не-а, не помню такую. Давайте поставим?
Черный диск, такой же таинственный, как и его облачение — ни надписей, ни картинки, — вздрогнул и плавно двинулся по кругу. И щемяще нежный, хрустальный голос (мужской? женский? детский?) запел:
Четыре ведьмы вокруг костра.
Вели хоровод, и одна была.
В черном платье, другая в белом.
Третья в алом, четвертая в сером.
Ведьма в белом зелье прольет.
Ее дурман колдовской обовьет.
Ведьму в черном ударит кинжалом.
Та упадет на подругу в алом.
Обе колдуньи упали в костер.
Ведьма в сером бежала во двор.
Как же спастись от подруги безумной?
В лес убегает, но ночью безлунной.
Не видно ни зги, и себе на беду…
За окном громыхнуло так, что вздрогнул весь дом, как раненное животное, жалобно звякнули стекла, старыми костями скрипнули балки. Погасло электричество, смолк проигрыватель и угас красный, такой уютный огонек обогревателя.
— Пробки выбило? — неуверенно спросила Оля.
Рита подошла к окну. Все дома стояли темными, без света. Ветер гнул деревья, и тугие струи дождя впивались в поверхность воды, отчего казалось, что пруд ощетинился стеклянными иглами.
Страница 2 из 5
