По дороге к машине Леонард мельком взглянул на кафе «У пруда». У освещенного солнцем окна, спиной к нему, сидела женщина с растрепанными светлыми волосами.
Добавить в моё избранное
38 мин, 11 сек 3078
А мы с тобой навсегда останемся вместе.
— Когда я говорил про полночь? Я даже не знал, что ты придешь. Куда ты прилетела? В Хитроу или в Гатвик?
Кася взяла его за руки, привстала на цыпочки и поцеловала.
— Ты сказал, в полночь, милый мой Леонард — и я пришла. Готова позировать. Синяк ты же не будешь рисовать? Впрочем, думаю, стоит высушить волосы, так? Иначе буду похожа на мокрую крысу.
— Располагайся. Газ есть, так что можешь обсохнуть. Горячего хочешь? Чай, кофе? Или вина, может? — Не откажусь от стаканчика. Красное найдется? — Вероятно, да. Проходи.
Он провел ее в гостиную, и она присела у камина. Он налил им обоим по бокалу вина, а потом пошел наверх за феном, который оставила Хелен. Он смотрел, как Кася сушит волосы, но больше не спрашивал ни когда успел позвать ее, ни как она долетела до Англии, ни о чем-либо еще. Фен слишком шумел, чтобы разговаривать.
Высушив волосы, она встала, улыбнулась и спросила:
— Готов работать? — Не уверен. В смысле, готова ли ты мне позировать — с этим синяком, да и вообще? — Прошлой ночью ты был только за. Неужели передумал?
На ней была бутылочно-зеленая водолазка, песочного цвета юбка и коричневые кожаные ботинки. Она стянула водолазку и бросила ее на стул, потом расстегнула юбку и сняла ее. Под юбкой на ней не оказалось ничего, кроме черных чулок.
— Ты не поможешь мне расстегнуть бюстгальтер? — Она повернулась спиной.
Леонард замешкался. «Это сон? Нет, вряд ли. Картина настоящая, так что, скорее всего, она приходила прошлой ночью и тогда же я и начал ее рисовать. Впрочем, даже если это сон, какая разница, что она просит меня помочь ей раздеться, — это всего лишь сон. А если нет, она просит меня раздеть ее — она тоже хочет меня, и тогда что в этом плохого?».
Он расстегнул застежку бюстгальтера — его она тоже бросила на стул. Потом села и стянула ботинки. Наконец спустила с ног чулки и осталась совершенно голой.
Она снова встала, посмотрела ему в лицо и потянулась обнять. Он подхватил ее, притянул ближе и поцеловал — сперва в лоб, а потом в губы, после они уже целовались как изголодавшиеся, цеплялись друг за друга так, будто стремились разорвать на части.
— Кася, ты нужна мне! Даже не представляешь как! — выдохнул Леонард.
Он осторожно повел ее к большому викторианскому дивану, обитому мягким пурпурным бархатом. Уложил ее затылком на одну из розовых туалевых подушек, по которой разметались ее непослушные светлые волосы, и поцеловал снова. Она потянулась, стала расстегивать его рубашку и вытягивать ее из-за пояса. Он помог ей, отбросил рубашку на пол, она тем временем взялась за ремень.
— А это что? — спросила Кася. — На плече? Татуировка? — Нет. Родимое пятно.
— Похоже на птицу с расправленными крыльями. И острым клювом, как у колибри.
— По наследству досталось, как ни странно. Оно передается из поколения в поколение.
Кася погладила родинку пальцами, как настоящую птицу.
— Правда? — У моей мамы такое было, и у деда. И да, оно и правда похоже на колибри. Нам тоже всегда так казалось. Дед говорил, что, скорее всего, Господь дал нам эту отметину потому, что колибри — это единственная птица, которая может летать задом наперед, а такой семьи, как наша, в которой все шиворот-навыворот, еще свет не видывал.
Кася рассмеялась. И хоть правый глаз у нее припух, левый светился весельем. Она расстегнула молнию его брюк и сунула руку в ширинку. Он уже был твердым, она крепко ухватилась за его член, будто за эстафетную палочку или только что выигранный «Оскар».
Леонард встал. Первым делом стянул носки, потому что отец всегда говорил: нет ничего менее сексуального и более комичного, чем мужчина в одних носках. Сбросил брюки, а следом и темно-синие трусы.
Когда он опять забрался на диван, Кася снова взяла в руку его член, провела ладонью сверху вниз.
— Ты такой же, как я, — произнесла она, прикоснувшись к своей промежности. — Без волос. Никогда не видела, чтобы мужчины так делали. Красиво. Ты похож на греческую статую.
Он целовал ее и не мог остановиться.
— Долгая история. — Он улыбнулся. — Моя самая первая девушка была англо-индианкой, так что это она настояла, чтобы я брил лобок. Понятия не имею зачем, думаю, это было что-то религиозное. Потом это вошло в привычку. Моей бывшей жене нравилось, впрочем, не так сильно, чтобы быть верной.
— Ну, дорогой мой Леонард, зато у тебя на голове хватает густых темных волос. Да еще и брови роскошные. Подходящее же слово, да? И темно-карие глаза — как мой любимый шоколад.
Леонард целовал ее грудь, пока не затвердели соски, а потом легонько провел ладонями по бокам, и Кася вздрогнула. Он развел ее бедра и раздвинул складки вульвы, осторожно, будто два влажных розовых лепестка в дождливый день. Она блестела от влаги, и он ввел в нее два пальца, чтобы увлажнить и себя.
— Когда я говорил про полночь? Я даже не знал, что ты придешь. Куда ты прилетела? В Хитроу или в Гатвик?
Кася взяла его за руки, привстала на цыпочки и поцеловала.
— Ты сказал, в полночь, милый мой Леонард — и я пришла. Готова позировать. Синяк ты же не будешь рисовать? Впрочем, думаю, стоит высушить волосы, так? Иначе буду похожа на мокрую крысу.
— Располагайся. Газ есть, так что можешь обсохнуть. Горячего хочешь? Чай, кофе? Или вина, может? — Не откажусь от стаканчика. Красное найдется? — Вероятно, да. Проходи.
Он провел ее в гостиную, и она присела у камина. Он налил им обоим по бокалу вина, а потом пошел наверх за феном, который оставила Хелен. Он смотрел, как Кася сушит волосы, но больше не спрашивал ни когда успел позвать ее, ни как она долетела до Англии, ни о чем-либо еще. Фен слишком шумел, чтобы разговаривать.
Высушив волосы, она встала, улыбнулась и спросила:
— Готов работать? — Не уверен. В смысле, готова ли ты мне позировать — с этим синяком, да и вообще? — Прошлой ночью ты был только за. Неужели передумал?
На ней была бутылочно-зеленая водолазка, песочного цвета юбка и коричневые кожаные ботинки. Она стянула водолазку и бросила ее на стул, потом расстегнула юбку и сняла ее. Под юбкой на ней не оказалось ничего, кроме черных чулок.
— Ты не поможешь мне расстегнуть бюстгальтер? — Она повернулась спиной.
Леонард замешкался. «Это сон? Нет, вряд ли. Картина настоящая, так что, скорее всего, она приходила прошлой ночью и тогда же я и начал ее рисовать. Впрочем, даже если это сон, какая разница, что она просит меня помочь ей раздеться, — это всего лишь сон. А если нет, она просит меня раздеть ее — она тоже хочет меня, и тогда что в этом плохого?».
Он расстегнул застежку бюстгальтера — его она тоже бросила на стул. Потом села и стянула ботинки. Наконец спустила с ног чулки и осталась совершенно голой.
Она снова встала, посмотрела ему в лицо и потянулась обнять. Он подхватил ее, притянул ближе и поцеловал — сперва в лоб, а потом в губы, после они уже целовались как изголодавшиеся, цеплялись друг за друга так, будто стремились разорвать на части.
— Кася, ты нужна мне! Даже не представляешь как! — выдохнул Леонард.
Он осторожно повел ее к большому викторианскому дивану, обитому мягким пурпурным бархатом. Уложил ее затылком на одну из розовых туалевых подушек, по которой разметались ее непослушные светлые волосы, и поцеловал снова. Она потянулась, стала расстегивать его рубашку и вытягивать ее из-за пояса. Он помог ей, отбросил рубашку на пол, она тем временем взялась за ремень.
— А это что? — спросила Кася. — На плече? Татуировка? — Нет. Родимое пятно.
— Похоже на птицу с расправленными крыльями. И острым клювом, как у колибри.
— По наследству досталось, как ни странно. Оно передается из поколения в поколение.
Кася погладила родинку пальцами, как настоящую птицу.
— Правда? — У моей мамы такое было, и у деда. И да, оно и правда похоже на колибри. Нам тоже всегда так казалось. Дед говорил, что, скорее всего, Господь дал нам эту отметину потому, что колибри — это единственная птица, которая может летать задом наперед, а такой семьи, как наша, в которой все шиворот-навыворот, еще свет не видывал.
Кася рассмеялась. И хоть правый глаз у нее припух, левый светился весельем. Она расстегнула молнию его брюк и сунула руку в ширинку. Он уже был твердым, она крепко ухватилась за его член, будто за эстафетную палочку или только что выигранный «Оскар».
Леонард встал. Первым делом стянул носки, потому что отец всегда говорил: нет ничего менее сексуального и более комичного, чем мужчина в одних носках. Сбросил брюки, а следом и темно-синие трусы.
Когда он опять забрался на диван, Кася снова взяла в руку его член, провела ладонью сверху вниз.
— Ты такой же, как я, — произнесла она, прикоснувшись к своей промежности. — Без волос. Никогда не видела, чтобы мужчины так делали. Красиво. Ты похож на греческую статую.
Он целовал ее и не мог остановиться.
— Долгая история. — Он улыбнулся. — Моя самая первая девушка была англо-индианкой, так что это она настояла, чтобы я брил лобок. Понятия не имею зачем, думаю, это было что-то религиозное. Потом это вошло в привычку. Моей бывшей жене нравилось, впрочем, не так сильно, чтобы быть верной.
— Ну, дорогой мой Леонард, зато у тебя на голове хватает густых темных волос. Да еще и брови роскошные. Подходящее же слово, да? И темно-карие глаза — как мой любимый шоколад.
Леонард целовал ее грудь, пока не затвердели соски, а потом легонько провел ладонями по бокам, и Кася вздрогнула. Он развел ее бедра и раздвинул складки вульвы, осторожно, будто два влажных розовых лепестка в дождливый день. Она блестела от влаги, и он ввел в нее два пальца, чтобы увлажнить и себя.
Страница 5 из 11
