О том что существуют другие миры человечеству сообщалось уже на ранних стадиях развития. В греческой мифологии существовал Аид — царство мертвых, а боги обитали где-то в небесах в районе горы Олимп. В индийских религиях имели место разные миры для множества богов, а реинкарнация души была общепризнанной идеей. В христианстве существует царство небесное для праведников и ад для грешников. В наше время к необходимости признания существования смежных миров подошла и официальная наука. Хотя, следует заметить, что выдающиеся ученые прошлого никогда и не настаивали на единственности нашего физического мира.
Добавить в моё избранное
14 мин, 45 сек 15084
Но так как решительно все, о чем я рассказываю в этой книге, имеет столь же бездоказательный источник, то я не вижу больше оснований молчать именно о прорывах глубинной памяти; надо было или не начинать книги вовсе или, раз уже начав, говорить обо всем, вопреки боязни. К тому же меня укрепляет надежда на то, что читатели, не доверяющие мне, отсеялись уже после первых глав и следить дальше за моим изложением будут только люди, расположенные благожелательно.
Последняя смерть моя произошла около трехсот лет назад в стране, возглавляющей другую, очень древнюю и мощную метакультуру. Всю эту жизнь, с самого детства, меня томит тоска по этой старой родине; возможно, так жгуча и глубока она потому, что я прожил в той стране не одну жизнь, а две, и при этом довольно насыщенные. Но, уходя из Энрофа (наш физический трехмерный мир) 300 лет назад, я впервые за весь мой путь по Шаданакару (совокупность всех смежных миров, связанных с Землей) оказался свободным от необходимости искупляющих посмертных спусков в глубину тех слоев, где страдальцы развязывают — порой целыми столетиями, даже тысячелетиями, — кармические узлы, завязанные ими при жизни.
В первый раз я успел и смог развязать узлы еще в Энрофе, долгими мучениями и горькими утратами оплатив совершенные в молодости срывы и ошибки. И в первый раз я умирал с легкой душой, хотя по религиозным воззрениям той страны должен был бы ожидать воистину страшного посмертия. Но я уже знал, что исключением из касты и сорокалетней жизнью среди париев я искупил все. Смерть была легка и полна надежды.
То была вещая надежда: такая не обманывает. О первых часах, даже о нескольких днях моего нового бытия, мне по сей день ничего не удалось вспомнить. Но зато я помню несколько местностей того нового слоя, в котором долгое время существовал вслед за тем.
Единый для всех метакультур, этот слой, однако, весьма пестр: в древней, тропической, огромной метакультуре, два раза обнимавшей мою земную жизнь, он был похож на ее природу в Энрофе, но мягче — без крайностей ее жестокости и великолепия, без неистовых тропических ливней и губительной сухости пустынь. Я помню, как белые башнеобразные облака необычно мощных и торжественных форм стояли почти неподвижно над горизонтом, вздымаясь до середины неба: сменялись ночи и дни, а гигантские лучезарные башни все стояли над землёй, едва изменяя очертания. Но само небо было не синим и не голубым, но глубоко зеленым. И солнце там было прекрасней, чем у нас: оно играло различными цветами, медлительно и плавно их сменяя, и теперь я не могу объяснить, почему эта окраска источника света не определяла окраски того, что им освещалось: ландшафт оставался почти одинаковым, и преобладали в нем цвета зеленый, белый и золотой.
Там были реки и озера; был океан, хотя видеть его мне не довелось: раз или два я был только на побережье моря. Были горы, леса и открытые пространства, напоминавшие степь. Но растительность этих зон была почти прозрачна и так легка, какими бывают леса в северных странах Энрофа поздней весной, когда они только начинают одеваться лиственным покровом. Такими же облегченными, полупрозрачными казались там хребты гор и даже сама почва: словно все это было эфирною плотью тех стихий, чью физическую плоть мы так хорошо знаем в Энрофе.
Но ни птиц, ни рыб, ни животных не знал этот слой: люди были единственными его обитателями. Я говорю — люди, разумея под этим не таких, какими мы пребываем в Энрофе, но таких, какими делает нас посмертье в первом из миров Просветления. Наконец-то я мог убедиться, что утешение, которое мы черпаем из старых религий в мысли о встречах с близкими, — не легенда и не обман, — если только содеянное при жизни не увлекло нас в горестные слои искупления.
Некоторые из близких встретили меня, и радость общения с ними сделалась содержанием целых периодов моей жизни в том слое. Он очень древен, когда-то в нем обитало ангельское прачеловечество, а зовется он Олирной: это музыкальное слово кажется мне удачной находкой тех, кто дал ему имя. Общение с близкими не содержало никакой мути, горечи, мелких забот или непонимания, омрачающих его здесь: это было идеальное общение, отчасти с помощью речи, но больше в молчании, какое здесь бывает знакомо только при общении с немногими, с кем мы соединены особенно глубокой любовью, и в в особенности глубокие минуты.
От забот о существовании, имевших в Энрофе такое необъятное значение, мы были абсолютно освобождены. Потребность в жилье сводилась на нет мягкостью климата. Кажется, в Олирнах некоторых других метакультур это не совсем так, но в точности я этого не помню. Пищу доставляла прекрасная растительность, напитками служили родники и ручьи, которые обладали, как мне припоминается, разным вкусом.
Одежда, верней, то прекрасное, живое, туманносветящееся, что мы пытаемся в Энрофе заменить изделиями из шерсти, шелка или льна, — вырабатывалась самим нашим телом: тем нашим эфирным телом, которого мы почти никогда не сознаем на себе здесь, но которое в посмертье становится столь же очевидным и кажется столь же главным, как для нас — физическое.
Последняя смерть моя произошла около трехсот лет назад в стране, возглавляющей другую, очень древнюю и мощную метакультуру. Всю эту жизнь, с самого детства, меня томит тоска по этой старой родине; возможно, так жгуча и глубока она потому, что я прожил в той стране не одну жизнь, а две, и при этом довольно насыщенные. Но, уходя из Энрофа (наш физический трехмерный мир) 300 лет назад, я впервые за весь мой путь по Шаданакару (совокупность всех смежных миров, связанных с Землей) оказался свободным от необходимости искупляющих посмертных спусков в глубину тех слоев, где страдальцы развязывают — порой целыми столетиями, даже тысячелетиями, — кармические узлы, завязанные ими при жизни.
В первый раз я успел и смог развязать узлы еще в Энрофе, долгими мучениями и горькими утратами оплатив совершенные в молодости срывы и ошибки. И в первый раз я умирал с легкой душой, хотя по религиозным воззрениям той страны должен был бы ожидать воистину страшного посмертия. Но я уже знал, что исключением из касты и сорокалетней жизнью среди париев я искупил все. Смерть была легка и полна надежды.
То была вещая надежда: такая не обманывает. О первых часах, даже о нескольких днях моего нового бытия, мне по сей день ничего не удалось вспомнить. Но зато я помню несколько местностей того нового слоя, в котором долгое время существовал вслед за тем.
Единый для всех метакультур, этот слой, однако, весьма пестр: в древней, тропической, огромной метакультуре, два раза обнимавшей мою земную жизнь, он был похож на ее природу в Энрофе, но мягче — без крайностей ее жестокости и великолепия, без неистовых тропических ливней и губительной сухости пустынь. Я помню, как белые башнеобразные облака необычно мощных и торжественных форм стояли почти неподвижно над горизонтом, вздымаясь до середины неба: сменялись ночи и дни, а гигантские лучезарные башни все стояли над землёй, едва изменяя очертания. Но само небо было не синим и не голубым, но глубоко зеленым. И солнце там было прекрасней, чем у нас: оно играло различными цветами, медлительно и плавно их сменяя, и теперь я не могу объяснить, почему эта окраска источника света не определяла окраски того, что им освещалось: ландшафт оставался почти одинаковым, и преобладали в нем цвета зеленый, белый и золотой.
Там были реки и озера; был океан, хотя видеть его мне не довелось: раз или два я был только на побережье моря. Были горы, леса и открытые пространства, напоминавшие степь. Но растительность этих зон была почти прозрачна и так легка, какими бывают леса в северных странах Энрофа поздней весной, когда они только начинают одеваться лиственным покровом. Такими же облегченными, полупрозрачными казались там хребты гор и даже сама почва: словно все это было эфирною плотью тех стихий, чью физическую плоть мы так хорошо знаем в Энрофе.
Но ни птиц, ни рыб, ни животных не знал этот слой: люди были единственными его обитателями. Я говорю — люди, разумея под этим не таких, какими мы пребываем в Энрофе, но таких, какими делает нас посмертье в первом из миров Просветления. Наконец-то я мог убедиться, что утешение, которое мы черпаем из старых религий в мысли о встречах с близкими, — не легенда и не обман, — если только содеянное при жизни не увлекло нас в горестные слои искупления.
Некоторые из близких встретили меня, и радость общения с ними сделалась содержанием целых периодов моей жизни в том слое. Он очень древен, когда-то в нем обитало ангельское прачеловечество, а зовется он Олирной: это музыкальное слово кажется мне удачной находкой тех, кто дал ему имя. Общение с близкими не содержало никакой мути, горечи, мелких забот или непонимания, омрачающих его здесь: это было идеальное общение, отчасти с помощью речи, но больше в молчании, какое здесь бывает знакомо только при общении с немногими, с кем мы соединены особенно глубокой любовью, и в в особенности глубокие минуты.
От забот о существовании, имевших в Энрофе такое необъятное значение, мы были абсолютно освобождены. Потребность в жилье сводилась на нет мягкостью климата. Кажется, в Олирнах некоторых других метакультур это не совсем так, но в точности я этого не помню. Пищу доставляла прекрасная растительность, напитками служили родники и ручьи, которые обладали, как мне припоминается, разным вкусом.
Одежда, верней, то прекрасное, живое, туманносветящееся, что мы пытаемся в Энрофе заменить изделиями из шерсти, шелка или льна, — вырабатывалась самим нашим телом: тем нашим эфирным телом, которого мы почти никогда не сознаем на себе здесь, но которое в посмертье становится столь же очевидным и кажется столь же главным, как для нас — физическое.
Страница 3 из 5
