В советском прошлом, о котором сейчас многие ностальгируют, зарождались тенденции, обуславливающие нашу сегодняшнюю жизнь. Принято думать, что такое социальное зло, как бандитизм, возникло на стыке советской и новой российской эпохи, что в СССР эпохи застоя банд не было.
Добавить в моё избранное
12 мин, 30 сек 18483
Заключенные четыре раза пытались его убить, настолько он был всем противен из-за вредного характера, но он, как угорь, ускользал из их рук и снова вредил, крал, лгал, выслуживался перед начальством.
Перечисляемые в письме эпизоды должны были убедить психиатров, что с разумом и подсознанием у него не все в порядке. Не получилось: никто его на экспертизу не послал.
Тогда он пишет повторную жалобу, угрожая голодовкой, если его не сочтут умалишенным. Говорит странную фразу в письме: «Они придут за мной, и тогда мне придется принять решение…».
Проголодал в карцере 21 день. Безуспешно — никакого института и обследования. На суде так и сказали: «Нет оснований не доверять выводам челябинских экспертов».
Шквал общественного возмущения по отношению к банде был высок. Даже если бы в столице признали его невменяемым, народ сразу сделал бы вывод: ага, вывели из-под наказания. Неизвестно, чем бы все могло закончиться.
Вспоминает судья в отставке Борис Кунин, он был председателем в процессе над бандой:
— Колчина прозвали «интеллигентом» и свое прозвище он оправдывал. На процесс приходил аккуратно свежевыбритый, не помятый и опухший, как другие. Говорил вежливо — как по книжке. Если не был готов, просил перенести заседание. Несколько раз давал понять, что своей судьбой распорядится сам. Его много раз спрашивали, почему он совершал злодеяния. Как-то у него промелькнуло признание: хотел перещеголять известного громилу Леньку Пантелеева, у того было 12 убийств, у меня, дескать, больше, 15. Меня, помню, передернуло его признание.
Процесс, конечно, был беспрецедентным. В течение полугода, пока он проходил, зал заседаний был переполнен. В коридорах суда стояли поминальные свечи, родственники в черном приносили цветы, конфеты, на заседаниях — слезы, обмороки. У кого-то убили единственного сына, родители приехали из Литвы, оттуда столько обращений было… «покарать убийц». Эмоционально тяжело было все это выдержать. Заседателей приходилось сдерживать, так они кипели от негодования к убийцам, а в последний день даже у меня, уже выносившего смертные приговоры, рука дрогнула. Тяжело приговаривать человека к смерти, даже если он закоренелый убийца.
Бандит и его сообщники безнаказанно орудовали пять лет. Как могла так долго длиться череда преступлений? Например, только за июнь 1989-го они убили пятерых. Почему первая выжившая жертва опознала Колчина, только когда его уже взяли? А не спустя, например, полгода-год после нападения на нее благодаря грамотным оперативно-розыскным мероприятиям милиции? Скольких убийств в таком случае удалось бы избежать! Потерпевшие, обращаясь в органы, перечисляли, какие вещи были при убитых, что они везли с собой. На судебном процессе один из них опознал носовые платки своей жены, которые не побрезговали прихватить с собой грабители.
Улики гуляли по городу, перекочевывая из рук в руки. Например, из сарафана одной убитой Людмила Колчина сшила себе юбку, золотые изделия жертв регулярно сдавала в комиссионный магазин, многие вещи просто продавала знакомым или подругам. По радиоприемнику зарезанного водителя трамвая главарь Колчин там же, в трамвайно-троллейбусном управлении, где работал, слушал музыку. Рабочий костюм, украденный в СПТУ, спокойно носил на людях. Не менее суток после ограбления бандиты пользовались автомашинами с мест преступления. Только потом разукомплектовывали или сжигали. Ладно, обрезы сделали из охотничьих ружей, но где боеприпасы взяли? Кто из причастных к силовым структурам поспособствовал?
Ответов на многие вопросы нет до сих пор.
Самое поразительное: нельзя было похвастать «успешным раскрытием банды». Считалось, что в СССР банд нет, их и не было после войны. Милиция, похоже, утратила навыки борьбы с ними. На ее нерасторопность в этом деле указывают не только дерзость и наглость бандитов, но и скупые итоги милицейских совещаний после. Участкового инспектора, призванного два раза в месяц навещать бывшего зека Колчина и интересоваться, чем он занимается, уволили без разговоров. Он почему-то совсем не навещал своего протеже. А, глядишь, нагрянул бы поздно вечером, увидел бы кучи награбленного, другие бы выводы сделал. Остальным милицейским чинам Коркинского ГОВД рангом выше поставлено на вид, указано и так далее.
Банда, получилось, сама себя раскрыла.
Чем больше убийств совершалось, тем страшнее становилось участникам. Потом Колчин будет вспоминать: «… Женька (Гончаров. — Прим. автора) хотел сесть по» хулиганке«. Устроил дебош в подъезде, напился, стрелял, орал, да и брат начал огрызаться, выходить из-под контроля, не подчинился моему приказанию…».
Гончаров признавался: хотел спокойно отсидеться в тюряге годик-два, чтобы только не иметь никаких дел с этим «интеллигентом». Но после выходки в подъезде никто не приехал и не скрутил ему руки за спиной. Весь подъезд, видимо, предпочел в милицию не звонить!
Сесть у него получилось со второй попытки.
Перечисляемые в письме эпизоды должны были убедить психиатров, что с разумом и подсознанием у него не все в порядке. Не получилось: никто его на экспертизу не послал.
Тогда он пишет повторную жалобу, угрожая голодовкой, если его не сочтут умалишенным. Говорит странную фразу в письме: «Они придут за мной, и тогда мне придется принять решение…».
Проголодал в карцере 21 день. Безуспешно — никакого института и обследования. На суде так и сказали: «Нет оснований не доверять выводам челябинских экспертов».
Шквал общественного возмущения по отношению к банде был высок. Даже если бы в столице признали его невменяемым, народ сразу сделал бы вывод: ага, вывели из-под наказания. Неизвестно, чем бы все могло закончиться.
Вспоминает судья в отставке Борис Кунин, он был председателем в процессе над бандой:
— Колчина прозвали «интеллигентом» и свое прозвище он оправдывал. На процесс приходил аккуратно свежевыбритый, не помятый и опухший, как другие. Говорил вежливо — как по книжке. Если не был готов, просил перенести заседание. Несколько раз давал понять, что своей судьбой распорядится сам. Его много раз спрашивали, почему он совершал злодеяния. Как-то у него промелькнуло признание: хотел перещеголять известного громилу Леньку Пантелеева, у того было 12 убийств, у меня, дескать, больше, 15. Меня, помню, передернуло его признание.
Процесс, конечно, был беспрецедентным. В течение полугода, пока он проходил, зал заседаний был переполнен. В коридорах суда стояли поминальные свечи, родственники в черном приносили цветы, конфеты, на заседаниях — слезы, обмороки. У кого-то убили единственного сына, родители приехали из Литвы, оттуда столько обращений было… «покарать убийц». Эмоционально тяжело было все это выдержать. Заседателей приходилось сдерживать, так они кипели от негодования к убийцам, а в последний день даже у меня, уже выносившего смертные приговоры, рука дрогнула. Тяжело приговаривать человека к смерти, даже если он закоренелый убийца.
Бандит и его сообщники безнаказанно орудовали пять лет. Как могла так долго длиться череда преступлений? Например, только за июнь 1989-го они убили пятерых. Почему первая выжившая жертва опознала Колчина, только когда его уже взяли? А не спустя, например, полгода-год после нападения на нее благодаря грамотным оперативно-розыскным мероприятиям милиции? Скольких убийств в таком случае удалось бы избежать! Потерпевшие, обращаясь в органы, перечисляли, какие вещи были при убитых, что они везли с собой. На судебном процессе один из них опознал носовые платки своей жены, которые не побрезговали прихватить с собой грабители.
Улики гуляли по городу, перекочевывая из рук в руки. Например, из сарафана одной убитой Людмила Колчина сшила себе юбку, золотые изделия жертв регулярно сдавала в комиссионный магазин, многие вещи просто продавала знакомым или подругам. По радиоприемнику зарезанного водителя трамвая главарь Колчин там же, в трамвайно-троллейбусном управлении, где работал, слушал музыку. Рабочий костюм, украденный в СПТУ, спокойно носил на людях. Не менее суток после ограбления бандиты пользовались автомашинами с мест преступления. Только потом разукомплектовывали или сжигали. Ладно, обрезы сделали из охотничьих ружей, но где боеприпасы взяли? Кто из причастных к силовым структурам поспособствовал?
Ответов на многие вопросы нет до сих пор.
Самое поразительное: нельзя было похвастать «успешным раскрытием банды». Считалось, что в СССР банд нет, их и не было после войны. Милиция, похоже, утратила навыки борьбы с ними. На ее нерасторопность в этом деле указывают не только дерзость и наглость бандитов, но и скупые итоги милицейских совещаний после. Участкового инспектора, призванного два раза в месяц навещать бывшего зека Колчина и интересоваться, чем он занимается, уволили без разговоров. Он почему-то совсем не навещал своего протеже. А, глядишь, нагрянул бы поздно вечером, увидел бы кучи награбленного, другие бы выводы сделал. Остальным милицейским чинам Коркинского ГОВД рангом выше поставлено на вид, указано и так далее.
Банда, получилось, сама себя раскрыла.
Чем больше убийств совершалось, тем страшнее становилось участникам. Потом Колчин будет вспоминать: «… Женька (Гончаров. — Прим. автора) хотел сесть по» хулиганке«. Устроил дебош в подъезде, напился, стрелял, орал, да и брат начал огрызаться, выходить из-под контроля, не подчинился моему приказанию…».
Гончаров признавался: хотел спокойно отсидеться в тюряге годик-два, чтобы только не иметь никаких дел с этим «интеллигентом». Но после выходки в подъезде никто не приехал и не скрутил ему руки за спиной. Весь подъезд, видимо, предпочел в милицию не звонить!
Сесть у него получилось со второй попытки.
Страница 3 из 4
