Ни один живой организм не может долго существовать в условиях абсолютной реальности и не сойти с ума; говорят, сны снятся даже кузнечикам и жаворонкам. Хилл-хаус, недремлющий, безумный, стоял на отшибе среди холмов, заключая в себе тьму; он стоял здесь восемьдесят лет и вполне мог простоять еще столько же. Его кирпичи плотно прилегали один к другому, доски не скрипели, двери не хлопали; на лестницах и в галереях лежала незыблемая тишь, и то, что обитало внутри, обитало там в одиночестве.
Добавить в моё избранное
244 мин, 8 сек 5799
Уж на таком-то уровне ты точно можешь играть.
— Может, вы меня научите? — спросила Теодора. — Я быстро схватываю игры.
— О боже, — простонал доктор, а Элинор и Люк рассмеялись.
— Мы придумаем другое занятие, — сказала Элинор вслух, а про себя добавила: я играю в бридж, я люблю яблочный пирог со сметаной, и я сама приехала сюда на машине.
— Нарды, — горестно произнес доктор.
— Я сносно играю в шахматы, — сказал Люк доктору.
Тот сразу приободрился.
Теодора упрямо скривила губы.
— Я не думала, что мы приехали сюда играть, — сказала она.
— Отдых, — неопределенно ответил доктор.
Теодора обиженно пожала плечами и снова уставилась в огонь.
— Я принесу доску, если скажете откуда, — предложил Люк.
Доктор улыбнулся.
— Лучше схожу я. Не забудьте, я изучил план дома. Если мы отпустим вас бродить в одиночку, то можем потом не найти.
Когда дверь за ним закрылась, Люк быстро взглянул на Теодору и, подойдя к Элинор, встал рядом с ней.
— Вас история не напугала?
Элинор замотала головой, и Люк сказал:
— Что-то вы бледная.
— Мне, наверное, надо было давно лечь, — ответила Элинор. — Я еще никогда не проводила столько времени за рулем.
— Бренди поможет вам скорее уснуть. И вам, — добавил Люк, обращаясь к Теодориному затылку.
— Спасибо, — холодно проговорила Теодора, не оборачиваясь. — Я всегда легко засыпаю.
Люк понимающе ухмыльнулся Элинор. Тут дверь открылась, и вошел доктор.
— Чего только не померещится, — посетовал тот, ставя доску на стол. — Ну и дом!
— Что-нибудь произошло? — спросила Элинор.
Доктор мотнул головой.
— Наверное, нам надо договориться не ходить по дому в одиночку, — сказал он.
— Что случилось? — настаивала Элинор.
— Просто воображение шалит… Ну что, попробуем за этим столом, Люк? — Какие восхитительные старые шахматы, — сказал Люк. — Удивляюсь, что младшая сестра их проглядела.
— Вот что я вам доложу, — объявил доктор. — Если младшая сестра и впрямь проникала сюда по ночам, то у нее были железные нервы. Он за вами следит. Дом то есть. Следит за каждым вашим шагом… Разумеется, все это шутки моего воображения.
Лицо Теодоры в свете камина по-прежнему было надутым и обиженным; а она любит внимание, внезапно поняла Элинор и, не раздумывая, пересела к ней. За спиной слышался стук расставляемых на доске фигур и негромкие голоса примеряющихся друг к другу Люка и доктора, в камине плясали язычки пламени и потрескивали угли. С минуту Элинор ждала, что Теодора заговорит, потом спросила ласково:
— По-прежнему трудно поверить, что ты здесь? — Я не знала, что тут окажется так скучно, — сказала Теодора.
— Утром у нас будет много дел, — ответила Элинор.
— Дома были бы люди, разговоры, веселье, смех, суета…
— Наверное, я в этом не нуждаюсь, — сказала Элинор, почти оправдываясь. — Я не привыкла веселиться. Сидела с мамой. А когда она засыпала, я раскладывала пасьянс или слушала радио. Читать не могла совсем, потому что каждый вечер часа два читала ей вслух. Любовные романы.
И она слегка улыбнулась, глядя в огонь. Однако ведь это не все, подумала она удивленно, это не объясняет, каково мне было, даже если бы я хотела объяснить. Так зачем я рассказываю? — Я ужасно гадкая, да? — Теодора быстро пересела лицом к Элинор и положила ладонь ей на руку. — Сижу и ворчу, что меня никто не развлекает. Я страшная эгоистка. Расскажи мне, какая я плохая.
Ее глаза в свете камина вспыхнули от удовольствия.
— Ты чудовище, — послушно сказала Элинор. Ей было неприятно, что ладонь Теодоры лежит на ее руке — она вообще не любила прикосновений. Однако именно так Теодора выражала раскаяние, сочувствие или приязнь. У меня хоть ногти чистые? — подумала Элинор и легонько отодвинула руку.
— Я чудовище, — заявила Теодора — к ней снова вернулось хорошее настроение. — Я чудовище, свинья и абсолютно невыносима. Ну вот. А теперь расскажи о себе.
— Я чудовище, свинья и абсолютно невыносима.
Теодора рассмеялась.
— Не дразни меня. Ты милая, добрая и всем нравишься. Люк влюбился в тебя по уши, и я ревную. Теперь я хочу знать про тебя все. Ты правда много лет ухаживала за матерью? — Да, — сказала Элинор. Ногти у нее и впрямь были грязные, а руки — уродливые, и люди часто шутят насчет влюбленностей, потому что иногда это смешно. — Одиннадцать лет, пока она не умерла три месяца назад.
— Ты горевала? Сказать тебе, что я соболезную? — Нет. Она была несчастлива.
— И ты тоже? — И я тоже.
— И что потом? Что ты сделала, когда освободилась? — Я продала дом, — сказала Элинор. — Мы с сестрой взяли кое-что из вещей, что захотели. Там и выбирать-то было не из чего — всякие мелочи, которые сберегла мать.
— Может, вы меня научите? — спросила Теодора. — Я быстро схватываю игры.
— О боже, — простонал доктор, а Элинор и Люк рассмеялись.
— Мы придумаем другое занятие, — сказала Элинор вслух, а про себя добавила: я играю в бридж, я люблю яблочный пирог со сметаной, и я сама приехала сюда на машине.
— Нарды, — горестно произнес доктор.
— Я сносно играю в шахматы, — сказал Люк доктору.
Тот сразу приободрился.
Теодора упрямо скривила губы.
— Я не думала, что мы приехали сюда играть, — сказала она.
— Отдых, — неопределенно ответил доктор.
Теодора обиженно пожала плечами и снова уставилась в огонь.
— Я принесу доску, если скажете откуда, — предложил Люк.
Доктор улыбнулся.
— Лучше схожу я. Не забудьте, я изучил план дома. Если мы отпустим вас бродить в одиночку, то можем потом не найти.
Когда дверь за ним закрылась, Люк быстро взглянул на Теодору и, подойдя к Элинор, встал рядом с ней.
— Вас история не напугала?
Элинор замотала головой, и Люк сказал:
— Что-то вы бледная.
— Мне, наверное, надо было давно лечь, — ответила Элинор. — Я еще никогда не проводила столько времени за рулем.
— Бренди поможет вам скорее уснуть. И вам, — добавил Люк, обращаясь к Теодориному затылку.
— Спасибо, — холодно проговорила Теодора, не оборачиваясь. — Я всегда легко засыпаю.
Люк понимающе ухмыльнулся Элинор. Тут дверь открылась, и вошел доктор.
— Чего только не померещится, — посетовал тот, ставя доску на стол. — Ну и дом!
— Что-нибудь произошло? — спросила Элинор.
Доктор мотнул головой.
— Наверное, нам надо договориться не ходить по дому в одиночку, — сказал он.
— Что случилось? — настаивала Элинор.
— Просто воображение шалит… Ну что, попробуем за этим столом, Люк? — Какие восхитительные старые шахматы, — сказал Люк. — Удивляюсь, что младшая сестра их проглядела.
— Вот что я вам доложу, — объявил доктор. — Если младшая сестра и впрямь проникала сюда по ночам, то у нее были железные нервы. Он за вами следит. Дом то есть. Следит за каждым вашим шагом… Разумеется, все это шутки моего воображения.
Лицо Теодоры в свете камина по-прежнему было надутым и обиженным; а она любит внимание, внезапно поняла Элинор и, не раздумывая, пересела к ней. За спиной слышался стук расставляемых на доске фигур и негромкие голоса примеряющихся друг к другу Люка и доктора, в камине плясали язычки пламени и потрескивали угли. С минуту Элинор ждала, что Теодора заговорит, потом спросила ласково:
— По-прежнему трудно поверить, что ты здесь? — Я не знала, что тут окажется так скучно, — сказала Теодора.
— Утром у нас будет много дел, — ответила Элинор.
— Дома были бы люди, разговоры, веселье, смех, суета…
— Наверное, я в этом не нуждаюсь, — сказала Элинор, почти оправдываясь. — Я не привыкла веселиться. Сидела с мамой. А когда она засыпала, я раскладывала пасьянс или слушала радио. Читать не могла совсем, потому что каждый вечер часа два читала ей вслух. Любовные романы.
И она слегка улыбнулась, глядя в огонь. Однако ведь это не все, подумала она удивленно, это не объясняет, каково мне было, даже если бы я хотела объяснить. Так зачем я рассказываю? — Я ужасно гадкая, да? — Теодора быстро пересела лицом к Элинор и положила ладонь ей на руку. — Сижу и ворчу, что меня никто не развлекает. Я страшная эгоистка. Расскажи мне, какая я плохая.
Ее глаза в свете камина вспыхнули от удовольствия.
— Ты чудовище, — послушно сказала Элинор. Ей было неприятно, что ладонь Теодоры лежит на ее руке — она вообще не любила прикосновений. Однако именно так Теодора выражала раскаяние, сочувствие или приязнь. У меня хоть ногти чистые? — подумала Элинор и легонько отодвинула руку.
— Я чудовище, — заявила Теодора — к ней снова вернулось хорошее настроение. — Я чудовище, свинья и абсолютно невыносима. Ну вот. А теперь расскажи о себе.
— Я чудовище, свинья и абсолютно невыносима.
Теодора рассмеялась.
— Не дразни меня. Ты милая, добрая и всем нравишься. Люк влюбился в тебя по уши, и я ревную. Теперь я хочу знать про тебя все. Ты правда много лет ухаживала за матерью? — Да, — сказала Элинор. Ногти у нее и впрямь были грязные, а руки — уродливые, и люди часто шутят насчет влюбленностей, потому что иногда это смешно. — Одиннадцать лет, пока она не умерла три месяца назад.
— Ты горевала? Сказать тебе, что я соболезную? — Нет. Она была несчастлива.
— И ты тоже? — И я тоже.
— И что потом? Что ты сделала, когда освободилась? — Я продала дом, — сказала Элинор. — Мы с сестрой взяли кое-что из вещей, что захотели. Там и выбирать-то было не из чего — всякие мелочи, которые сберегла мать.
Страница 24 из 70
