Ни один живой организм не может долго существовать в условиях абсолютной реальности и не сойти с ума; говорят, сны снятся даже кузнечикам и жаворонкам. Хилл-хаус, недремлющий, безумный, стоял на отшибе среди холмов, заключая в себе тьму; он стоял здесь восемьдесят лет и вполне мог простоять еще столько же. Его кирпичи плотно прилегали один к другому, доски не скрипели, двери не хлопали; на лестницах и в галереях лежала незыблемая тишь, и то, что обитало внутри, обитало там в одиночестве.
Добавить в моё избранное
244 мин, 8 сек 5822
— Послушай, — резко произнесла она, подходя ближе, — тебе придется носить мою одежду, пока не купишь новую или пока старую не постирают.
— Постирают? — Теодора судорожно перекатилась на спину и прижала окровавленные руки к лицу. — Постирают!
— Бога ради, — сказала Элинор. — Дай я тебя умою.
Она подумала — не пытаясь хоть как-нибудь объяснить свои чувства, — что еще ни к одному человеку не испытывала такого безотчетного отвращения, тем не менее сходила в ванную намочить полотенце и, вернувшись, принялась оттирать Теодоре руки и лицо.
— Ты вся перемазана, — заметила Элинор, стискивая от брезгливости зубы.
Внезапно Теодора улыбнулась.
— На самом деле я не думала, что это ты писала, — проговорила она, и Элинор, обернувшись, увидела у себя за спиной Люка. — Какая же я дура, — сказала ему Теодора, и Люк рассмеялся.
— Ты будешь отлично смотреться в красном свитере Элинор, — сказал он.
Она гадина, думала Элинор, идя в ванную, чтобы замочить полотенце в холодной воде. Подлая, грязная и мерзкая гадина. Входя обратно, она услышала слова Люка:
— … вторую кровать. Теперь, девушки, у вас будет одна комната на двоих.
— Комната на двоих, одежда на двоих, — подхватила Теодора. — Мы будем практически близняшки.
— Кузины, — добавила Элинор, однако никто ее не услышал.
3
— Существовал и, более того, строго соблюдался обычай, — сказал Люк, крутя бренди в бокале, — согласно которому палач перед потрошением мелом прочерчивал на животе жертвы будущие надрезы — чтобы не промахнуться, как вы понимаете.
Мне бы хотелось ударить ее палкой, думала Элинор, глядя на голову Теодоры рядом со своим креслом. Мне бы хотелось забить ее камнями.
— Утонченная деталь, утонченная. Поскольку, если осужденный боялся щекотки, прикосновение мела доставляло ему невыносимые муки.
Я ненавижу ее, думала Элинор, меня от нее выворачивает; она вся чистая, вымытая и в моем красном свитере.
— А если осужденного вешали в цепях, то палач…
— Нелл? — Теодора подняла голову и улыбнулась. — Мне правда стыдно, честное слово.
Мне хотелось бы видеть ее казнь, подумала Элинор и сказала с улыбкой:
— Не глупи.
— Среди суфиев распространен взгляд, что мир не создан и, следовательно, не может быть уничтожен. Это я посидел в библиотеке, — серьезно объяснил Люк.
Доктор вздохнул.
— Сегодня, полагаю, придется обойтись без шахмат, — сказал он Люку, и тот кивнул. — День был утомительный, и дамы, наверное, захотят лечь пораньше.
— Я не уйду, пока не накачаюсь бренди до беспамятства, — твердо заверила Теодора.
— Страх, — начал доктор, — есть отказ от логики, добровольный отказ от разумных шаблонов. Мы либо сдаемся ему, либо боремся с ним; компромисс тут невозможен.
— Я вот подумала, — сказала Элинор, чувствуя, что должна перед всеми извиниться. — Я считала, будто совершенно спокойна, а теперь понимаю, что была ужасно напугана. — Она озадаченно нахмурилась; остальные молча ждали продолжения. — Когда мне страшно, я отчетливо вижу разумную, прекрасную в своей нестрашности сторону мира: столы, стулья и окна, с которыми ровным счетом ничего не происходит, я вижу их как сложный узор ковра, стабильный и неизменный. Однако когда мне страшно, я существую вне всякой связи с этими вещами. Наверное, дело в том, что вещи не боятся.
— Думаю, все мы боимся себя, — медленно произнес доктор.
— Нет, — ответил Люк. — Мы боимся увидеть себя явственно и без маски.
— Или понять, чего мы на самом деле хотим. — Теодора прижалась щекой к ладони Элинор, и та гадливо отдернула руку.
— Я всегда боялась оставаться одна, — сказала Элинор и тут же удивилась: неужто я это говорю? Сболтнула ли я что-нибудь такое, о чем завтра пожалею? За что снова буду себя казнить? — Там было написано мое имя, и никто из вас не понимает, каково это — оно такое знакомое. — Она протянула к ним руки, почти просительно. — Попытайтесь понять. Мое собственное дорогое имя, и вдруг кто-то пишет его на стене, обращается ко мне по имени… — Она помолчала и продолжила, глядя в глаза каждому, даже в обращенные к ней глаза Теодоры. — Представьте. Есть только одна я, и это все, что у меня есть. Мне больно чувствовать, как я рассыпаюсь и живу одной своей половиной, разумом, наблюдая, как другая половина мечется в ужасе, а я не могу этого прекратить, хоть и знаю, что на самом деле ничего плохого не будет, и тем не менее время тянется так долго, даже секунда бесконечна, и чтобы вытерпеть, надо сдаться…
— Сдаться! — резко переспросил доктор, и Элинор удивленно посмотрела на него.
— Сдаться? — повторил Люк.
— Не знаю, — смущенно ответила Элинор. Я просто излагала свои мысли, убеждала она себя, я что-то говорила… что я сейчас говорила?
— Постирают? — Теодора судорожно перекатилась на спину и прижала окровавленные руки к лицу. — Постирают!
— Бога ради, — сказала Элинор. — Дай я тебя умою.
Она подумала — не пытаясь хоть как-нибудь объяснить свои чувства, — что еще ни к одному человеку не испытывала такого безотчетного отвращения, тем не менее сходила в ванную намочить полотенце и, вернувшись, принялась оттирать Теодоре руки и лицо.
— Ты вся перемазана, — заметила Элинор, стискивая от брезгливости зубы.
Внезапно Теодора улыбнулась.
— На самом деле я не думала, что это ты писала, — проговорила она, и Элинор, обернувшись, увидела у себя за спиной Люка. — Какая же я дура, — сказала ему Теодора, и Люк рассмеялся.
— Ты будешь отлично смотреться в красном свитере Элинор, — сказал он.
Она гадина, думала Элинор, идя в ванную, чтобы замочить полотенце в холодной воде. Подлая, грязная и мерзкая гадина. Входя обратно, она услышала слова Люка:
— … вторую кровать. Теперь, девушки, у вас будет одна комната на двоих.
— Комната на двоих, одежда на двоих, — подхватила Теодора. — Мы будем практически близняшки.
— Кузины, — добавила Элинор, однако никто ее не услышал.
3
— Существовал и, более того, строго соблюдался обычай, — сказал Люк, крутя бренди в бокале, — согласно которому палач перед потрошением мелом прочерчивал на животе жертвы будущие надрезы — чтобы не промахнуться, как вы понимаете.
Мне бы хотелось ударить ее палкой, думала Элинор, глядя на голову Теодоры рядом со своим креслом. Мне бы хотелось забить ее камнями.
— Утонченная деталь, утонченная. Поскольку, если осужденный боялся щекотки, прикосновение мела доставляло ему невыносимые муки.
Я ненавижу ее, думала Элинор, меня от нее выворачивает; она вся чистая, вымытая и в моем красном свитере.
— А если осужденного вешали в цепях, то палач…
— Нелл? — Теодора подняла голову и улыбнулась. — Мне правда стыдно, честное слово.
Мне хотелось бы видеть ее казнь, подумала Элинор и сказала с улыбкой:
— Не глупи.
— Среди суфиев распространен взгляд, что мир не создан и, следовательно, не может быть уничтожен. Это я посидел в библиотеке, — серьезно объяснил Люк.
Доктор вздохнул.
— Сегодня, полагаю, придется обойтись без шахмат, — сказал он Люку, и тот кивнул. — День был утомительный, и дамы, наверное, захотят лечь пораньше.
— Я не уйду, пока не накачаюсь бренди до беспамятства, — твердо заверила Теодора.
— Страх, — начал доктор, — есть отказ от логики, добровольный отказ от разумных шаблонов. Мы либо сдаемся ему, либо боремся с ним; компромисс тут невозможен.
— Я вот подумала, — сказала Элинор, чувствуя, что должна перед всеми извиниться. — Я считала, будто совершенно спокойна, а теперь понимаю, что была ужасно напугана. — Она озадаченно нахмурилась; остальные молча ждали продолжения. — Когда мне страшно, я отчетливо вижу разумную, прекрасную в своей нестрашности сторону мира: столы, стулья и окна, с которыми ровным счетом ничего не происходит, я вижу их как сложный узор ковра, стабильный и неизменный. Однако когда мне страшно, я существую вне всякой связи с этими вещами. Наверное, дело в том, что вещи не боятся.
— Думаю, все мы боимся себя, — медленно произнес доктор.
— Нет, — ответил Люк. — Мы боимся увидеть себя явственно и без маски.
— Или понять, чего мы на самом деле хотим. — Теодора прижалась щекой к ладони Элинор, и та гадливо отдернула руку.
— Я всегда боялась оставаться одна, — сказала Элинор и тут же удивилась: неужто я это говорю? Сболтнула ли я что-нибудь такое, о чем завтра пожалею? За что снова буду себя казнить? — Там было написано мое имя, и никто из вас не понимает, каково это — оно такое знакомое. — Она протянула к ним руки, почти просительно. — Попытайтесь понять. Мое собственное дорогое имя, и вдруг кто-то пишет его на стене, обращается ко мне по имени… — Она помолчала и продолжила, глядя в глаза каждому, даже в обращенные к ней глаза Теодоры. — Представьте. Есть только одна я, и это все, что у меня есть. Мне больно чувствовать, как я рассыпаюсь и живу одной своей половиной, разумом, наблюдая, как другая половина мечется в ужасе, а я не могу этого прекратить, хоть и знаю, что на самом деле ничего плохого не будет, и тем не менее время тянется так долго, даже секунда бесконечна, и чтобы вытерпеть, надо сдаться…
— Сдаться! — резко переспросил доктор, и Элинор удивленно посмотрела на него.
— Сдаться? — повторил Люк.
— Не знаю, — смущенно ответила Элинор. Я просто излагала свои мысли, убеждала она себя, я что-то говорила… что я сейчас говорила?
Страница 45 из 70
