Тимоша

Быстро вскочив и приведя себя в порядок, женщина ринулась на кухню — порадовать Настю свежими сырниками. Остатки молока женщина вылила в блюдце на полу — для Дымка.

— Кис-кис-кис, — прошептала Дрожжина. Никто не появился — видимо, котенок, не услышал. Не страшно, с Настей вместе и придет. Когда сырники были готовы, хозяйка полила их собственноручно сваренным малиновым джемом и позвала:

— Настя, солнышко, иди завтракать.

Вот голые пятки шлепнули по половицам, раздались легкие шаги и на пороге кухни появилась малышка, потирая сонные, красные от слез глазки.

— Доброе утро, детка.

— Доброе утро, мама, — еще сонно произнесла девочка.

Повернувшись от плиты к ребенку, Маргарита забыла, как хотела извиниться за ссору, забыла, что хотела принести чай. В глаза ей бросились бурые пятна засохшей крови, покрывавшие руки девочки, налипшие на рукава пижамы в слониках и забившиеся под ногти. И чего-то не хватало, категорически не хватало в этой идиллической утренней картине, испачканной кровавыми пятнами.

— Настенька, — вкрадчиво и настороженно спросила Дрожжина, — Солнышко, а где Дымок?

— Дымок? — как-то отстраненно произнесла девочка, будто, не желая о чем-то вспоминать, — Тимоша.

— Что Тимоша, — упавшим голосом спросила Маргарита, уже предполагая худшее. Говорила же Тамара Васильевна…

— Что Тимоша, Настя! — не сдерживаясь, крикнула Маргарита.

— Бог не Тимошка, видит немножко. А Тимошка не видел! — расцвела сумасшедшей улыбкой девочка, демонстрируя голые десна, — У Дымка такие красивые глаза, а у Тимоши не было, он бедный. Теперь Тимоша тоже видит. Как Бог. Краем глаза Маргарита заметила какое-то неловкое шевеление из-за угла кухни и начала оседать по стене, держась за сердце. Ох не слечь бы с инфарктом. Спотыкаясь, роняя капельки крови на желтые доски пола, жалобно мяукая на голоса шел Дымок. Он слепо тыкался в углы и жалобно крутил головой, пытаясь что-то увидеть пустыми глазницами с болтающимися по мордочке зрительными нервами. Сердце нестерпимо кололо, а где-то на задворках сознания Настенька продолжала лепетать:

— Тимоша очень просил глазки, ему надо, он такой маленький и бедный… Бог не Тимошка, видит немножко, Тимошка видит, Тимошка — бог…

За окном барабанил по подоконникам дождь. Маргарита заперла Настю дома, и поехала с Дымком к ветеринару. Тот лишь развел руками — глазки выковыряли так грязно и неаккуратно, что животное было легче усыпить, чем вылечить. Разумеется, сердобольная Маргарита вымолила у небритого мрачного мужика хотя бы почистить и обработать раны, после чего отправилась к маршрутке. На пути домой женщина пыталась успокоить жалобно пищащее животное и силилась понять, что же она сделала не так. Неужели никакого педагогического образования не хватало бы, чтобы исцелить этого ребенка? Неужели Дрожжина была так наивна, что решила, будто такие страшные психологические травмы лечатся любовью и заботой, а не аминазином и галоперидолом? А может, речь идет и вовсе не о травме, а о генетической предрасположенности к садизму? Такие невеселые мысли сопровождали Маргариту всю дорогу, и дождь вторил монотонной долбежкой по крыше автомобиля биению ее беспокойного сердца. За ребрами, где-то под лопаткой угнездилась боль с самого утра, да так там и осталась, напоминая о себе, стоило вновь вспомнить эту безумную улыбку одними деснами и эти ясные глаза без пятнышка вины.

Зайдя домой, Маргарита опустила бедное животное на подушку в своей комнате и лишь после этого приоткрыла дверь в детскую. Настя, как ни в чем ни бывало поила чаем безголового пупса и безногого плюшевого медведя. Когда только успела испортить — устало подумала Маргарита.

— Мама! — радостно пискнула девочка, вскочив со своего маленького стульчика и бросилась к женщине, обняв ее за поясницу. Извиняется так? Или и вовсе забыла о содеянном и винит во всем проклятого Тимошу, — А мы тут чай пьем! Попей с нами, пожалуйста.

— Я очень устала за сегодня, Анастасия, поиграй сама, пожалуйста, — бесцветным голосом произнесла Дрожжина.

— Ну пожа-а-алуйста! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! — презабавно шепелявила девочка. Маргарита сдалась. В конце концов, все равно она ничего не способна делать, а обижать ребенка, пусть даже совершившего такое ужасное злодеяние, ей не хотелось. Все же, это ведь ее дочь.

Женщина грузно осела на один из пластиковых розовых стульчиков, на удивление крепких. В маленьких чашечках плескался прохладный, излишне сладкий чай.

— Пей, мама, пей Миша, пей Тимоша, пей Дымок — радостно попискивала девочка, усаживаясь спиной к подоконнику с безглазым котенком на коленях, а за ее спиной продолжал настойчиво барабанить дождь.

— Детка, а разве Тимошу не стоит наказать за то, что он забрал глазки у Дымка?

— Да как же его накажешь? — почти по-взрослому, со вздохами, причитала малышка, — Он же такой бедный. У меня рука не поднимается.