Согласитесь ли вы с тем, что время — понятие абстрактное? Что к нему нельзя прикоснуться, его нельзя сжать в руке, запихнуть в сумку и отправиться с ним гулять? И я сейчас говорю не о часах, нет, потому что часы — это лишь носители времени, но они не время.
Добавить в моё избранное
6 мин, 43 сек 1755
Я начал приходить в себя, пытаясь унять дрожь в коленях и отдышаться, но тяжёлое чувство не хотело оставлять меня в покое, и я мученически взглянул на старика. Тот улыбался ещё коварнее, по-прежнему блестя в вечерних сумерках своими крошечными глазками.
— Ты, видно, ждёшь от меня ответов. О, да! Я чувствую, как тебя раздирают вопросы, чувствую твоё недоумение и твой… животный страх. Согласись, крайне неприятно видеть своё время таким? Но оно такое, каким ты пожелал его сделать. Большинство из вас думает, что времени у вас вагон, что оно всё переживёт и стерпит. Но если я тебе скажу, что время — живое, что оно дышит, смотрит на вас и сильно лишь тогда, когда сильны и вы, ты поверил бы мне? Стал бы ты с ним более обходительным, осторожным, предусмотрительным? Почему же вы, люди, всё никак не можете понять, что…
… слова старика проникали в мой разум сотнями шипящих змей. Они извивались, пускали в него свой яд и усыпляли меня. Я присел на сухой асфальт так, что теперь мой собеседник торжествующе нависал надо мной. На мгновение я забыл даже, где нахожусь и что здесь делаю, но из этого оцепенения меня вывела та же стальная хватка костлявой руки. Старик с неимоверной силой встряхнул меня, поставив на ноги, и долго всматривался в моё вмиг осунувшееся лицо.
— Я тот, кто носит время, тот, кто даёт его людям, и тот, кто забирает его у людей, я его вечный слуга, и я его вечный хранитель. Твоё живёт на последнем издыхании, и ты ничего уже не изменишь, но.
От этого странно сказанного «но» внутри у меня что-то встрепенулось, я стал внимательно вслушиваться, будто боясь, что слух изменит мне и я пропущу в словах старика что-то жизненно важное.
— Времени всегда нужны помощники, хранители, носители, называй, как хочешь. И я предлагаю тебе стать одним из них, избавиться от всего, что тяготит тебя, и стать нечто большим. Я был не уверен, но теперь знаю: ты подходишь, ведь кто ещё будет так рьяно защищать время, если не тот, кто до этого его по глупости сжёг?
Поверите или нет, но голова моя после этих слов стала легка, как пёрышко. Я глядел на старика так, будто знал его всю жизнь, и понимал его, словно только это и силился понять все прожитые годы. Слова по-прежнему застревали у меня в горле, и я только коротко кивнул, давая своё согласие на то, о чём практически не ведал. Но, скажите мне, суровые мои судья, разве мог я поступить иначе, когда в ушах у меня до сих пор стоял жалобный стон того чёрного уголька, именуемого моим временем, а перед глазами нет-нет да проплывали страшные картины прошлого? Нет, я не мог.
После моего кивка старик в последний раз улыбнулся и исчез. Я остался стоять один на улице, из кафе доносились песни, ничего не происходило, и я уже было подумал, что мне померещился какой-то нездоровый бред, но тут по коже пробежал холодный мороз. Спине моей стало так больно и тяжело, что я невольно согнулся в три погибели и понял, что разогнуться уже не могу. В один миг я почувствовал, как руки мои наполняются силой, вся одежда моя сменилась на длинное пальто и круглый цилиндр на голове. Я почувствовал себе сильным, но старым как мир.
Тогда я понял, почему у старика — коим теперь, без сомнения, стал и я — была такая сильная хватка, ведь в ладони моей трепыхалось что-то очень горячее, мощное, почти неудержимое и такое… живое.
Я стоял на улице, не мог поверить и не мог насмотреться, потому что в руках у меня было… время.
— Ты, видно, ждёшь от меня ответов. О, да! Я чувствую, как тебя раздирают вопросы, чувствую твоё недоумение и твой… животный страх. Согласись, крайне неприятно видеть своё время таким? Но оно такое, каким ты пожелал его сделать. Большинство из вас думает, что времени у вас вагон, что оно всё переживёт и стерпит. Но если я тебе скажу, что время — живое, что оно дышит, смотрит на вас и сильно лишь тогда, когда сильны и вы, ты поверил бы мне? Стал бы ты с ним более обходительным, осторожным, предусмотрительным? Почему же вы, люди, всё никак не можете понять, что…
… слова старика проникали в мой разум сотнями шипящих змей. Они извивались, пускали в него свой яд и усыпляли меня. Я присел на сухой асфальт так, что теперь мой собеседник торжествующе нависал надо мной. На мгновение я забыл даже, где нахожусь и что здесь делаю, но из этого оцепенения меня вывела та же стальная хватка костлявой руки. Старик с неимоверной силой встряхнул меня, поставив на ноги, и долго всматривался в моё вмиг осунувшееся лицо.
— Я тот, кто носит время, тот, кто даёт его людям, и тот, кто забирает его у людей, я его вечный слуга, и я его вечный хранитель. Твоё живёт на последнем издыхании, и ты ничего уже не изменишь, но.
От этого странно сказанного «но» внутри у меня что-то встрепенулось, я стал внимательно вслушиваться, будто боясь, что слух изменит мне и я пропущу в словах старика что-то жизненно важное.
— Времени всегда нужны помощники, хранители, носители, называй, как хочешь. И я предлагаю тебе стать одним из них, избавиться от всего, что тяготит тебя, и стать нечто большим. Я был не уверен, но теперь знаю: ты подходишь, ведь кто ещё будет так рьяно защищать время, если не тот, кто до этого его по глупости сжёг?
Поверите или нет, но голова моя после этих слов стала легка, как пёрышко. Я глядел на старика так, будто знал его всю жизнь, и понимал его, словно только это и силился понять все прожитые годы. Слова по-прежнему застревали у меня в горле, и я только коротко кивнул, давая своё согласие на то, о чём практически не ведал. Но, скажите мне, суровые мои судья, разве мог я поступить иначе, когда в ушах у меня до сих пор стоял жалобный стон того чёрного уголька, именуемого моим временем, а перед глазами нет-нет да проплывали страшные картины прошлого? Нет, я не мог.
После моего кивка старик в последний раз улыбнулся и исчез. Я остался стоять один на улице, из кафе доносились песни, ничего не происходило, и я уже было подумал, что мне померещился какой-то нездоровый бред, но тут по коже пробежал холодный мороз. Спине моей стало так больно и тяжело, что я невольно согнулся в три погибели и понял, что разогнуться уже не могу. В один миг я почувствовал, как руки мои наполняются силой, вся одежда моя сменилась на длинное пальто и круглый цилиндр на голове. Я почувствовал себе сильным, но старым как мир.
Тогда я понял, почему у старика — коим теперь, без сомнения, стал и я — была такая сильная хватка, ведь в ладони моей трепыхалось что-то очень горячее, мощное, почти неудержимое и такое… живое.
Я стоял на улице, не мог поверить и не мог насмотреться, потому что в руках у меня было… время.
Страница 2 из 2
