Мне велели не упоминать никаких брендов, ни одного. Без самой крайней необходимости, разумеется. Если я иду по улице в плаще и в шляпе, в брюках и ботинках, то следует позабыть, какой фирмы на мне плащ, какой – шляпа (хотя голова у меня, буквально, забита названиями шляпных производителей, я знаю их сотни…), это будет только мешать, говорят мне. Я, хоть и сомневаюсь, но не спорю: у меня привычка – никогда не спорить. Что с нами со всеми станет, если мы заведем обыкновение спорить по пустякам!
Добавить в моё избранное
16 мин, 9 сек 15808
Улица, что за улица – я не знаю ее названия, но она ведет к Невскому, и слышу музыку, и тянет дымом, и вот уж Невский едва не бросается мне под ноги, брусчатка местами выбита, перепрыгиваю через канаву и поворачиваю за угол, и теперь уж проспект открывается во всей своей перспективе. Да, это – Невский, натуральный Невский, хищный и злоречивый, больной и упадочный, старая его часть. Здесь костры, и музыка громче, живая народная, гармошки возле костров, и люди, люди, люди, чертовы горожане! Проклятые человеки!
Они с ума посходили, они затеяли праздник? Для чего гармошки, и еще… стук кастаньет… сухой маленький старичок с невозмутимым лицом сидит против гармониста и лихо выстукивает, выщелкивет ритм, стремительный, бойкий, беспокойный. Рука его летает, да и гармонист ловок, виртуозны оба – тот и этот. И под ногами у них… нет, не щебенка… а… как бы точнее сказать… камушки! Страна камушков. Как просто все у них тут устроено!
Люди слушают, кто-то пляшет, выбивая каблуком и носком ритм. Бабы в простонародных одеждах, откуда они здесь? Вдруг – раскат фейерверка невдалеке.
Иные поднимают головы, удивляясь фейерверку.
И снова – камушки, камушки, камушки…
– Праздник? – спрашиваю у кого-то.
– Праздник.
– Какой?
– День газа.
– Почему – газа?
– Его долго не было в нескольких кварталах, во всех квартирах, а теперь вот вдруг пошел – люди празднуют! Им нужны праздники! А газ – хорошо! Газ – тепло, газ – пища!
– Так, значит!
– Их не заставлял никто, сами вот вышли – и музыка, музыка!
– Я понял уже!
– Да.
Я отошел от того. Мне спутников или поучителей не надо. Я и сам – поучитель!
Гармонист седой, кудрявый, залихватский. Русский. Смотрит в сторону, на гармонь свою не смотрит – и вдруг раз! – оскалился, будто пес, и такое обаяние в этом внезапном оскале, такие восторг и тоска! И усталость! И замысловатость! Многое в этом оскале! Старичок с кастаньетами поглядел на товарища своего по-особенному и несколько утишил свой стук, замер, тут и гармонист подобрался и вдруг запел хрипловатым, надтреснутым голосом:
«В наших трубах нету газа.»
Это даже ничего!
Вот когда лишуся глаза –
Не обрадуюся я…
«Э-эх!» – выкрикнул еще гармонист.
Частушка. Частушка. Она была, пожалуй, неказистой и несовершенной, но в ней гнездилось и нечто расхристанное, разудалое, скудосердое, как и весь народ этот скудосерд и расхристан. Не зря боятся его другие нации, другие территории, другие генералы, министры, правозащитники, мозговые тресты, подкомитеты и масонские ложи. Много страшного в этом народе, много подавленного и примечательного. Мистического, магнетического, магического, пряничного.
«Газ, гори! Газ, гори!»
Разжигайтесь, фонари!
Я иду вас бить да резать
От зари и до зари! У-ух!
Хороши эти люди, когда в руках их гармошки, кастаньеты и маракасы, когда заняты они делом, к которому Бог их приставил, определил и сподобил. В такие минуты ими можно и восхититься. Темны они и забубенны, когда не знают такого дела, а часто, очень часто не знают они своего дела. Потому-то долго еще не будет миру покоя, долго еще будут нации вздрагивать. Земля с дурью, с удалью, с размахом, но без инстинкта самосохранения.
Трагическая участь – быть русским! Ни за что бы не согласился.
Тут к играющим подошел еще гармонист, и баба, толстая и немолодая, перехватив плечной платок, пошла себе и пошла, сначала мелким и тихим шагом, а после все быстрей и быстрей, притопнула, взмахнула концами платка, будто крылами, и заголосила вдруг:
«На бензине, на газу»
Далеко вас завезу!
У меня машины нет,
Поломался драндулет! И-их!
И подошедший гармонист не остался в долгу:
«Эх, катушечки, да нитки!»
Я до девок безотказный!
Газ не твердый, газ не жидкий!
Газ газообразный! А-ах!
Тут и зрители, смеясь и галдя своей густой, многочеловеческой массой, тоже выкрикнули «а-ах!», фейерверк вспыхнул, раскатился треск фейерверка, я вздрогнул, потому что на меня явно кто-то смотрел. Наблюдал даже, наблюдал за мною одним.
Улыбка, заигравшая было на моем лице, быстро сошла с него. Как и свет фейерверка быстро сошел с неба. Я незаметно огляделся и пошел прочь. Неосторожны улыбки, играющие на лицах! Улыбки вообще неосторожны!
Я не увидел того, кто наблюдал за мной. Но кто-то это все-таки был – здесь я не мог обмануться!
Я не люблю громогласное, самодовольное, я удивляюсь тайному, сосредоточенному; я и сам полон тайного и сосредоточенного. Я привержен к нестерпимому и молитвенному. Потому празднества угнетают меня. И праздность тоже. А еще, сказал я себе, надо убить глаз свой, язык свой, ум свой, душу свою, надо набраться выражений неуклюжих, неловких, неудобоваримых.
Они с ума посходили, они затеяли праздник? Для чего гармошки, и еще… стук кастаньет… сухой маленький старичок с невозмутимым лицом сидит против гармониста и лихо выстукивает, выщелкивет ритм, стремительный, бойкий, беспокойный. Рука его летает, да и гармонист ловок, виртуозны оба – тот и этот. И под ногами у них… нет, не щебенка… а… как бы точнее сказать… камушки! Страна камушков. Как просто все у них тут устроено!
Люди слушают, кто-то пляшет, выбивая каблуком и носком ритм. Бабы в простонародных одеждах, откуда они здесь? Вдруг – раскат фейерверка невдалеке.
Иные поднимают головы, удивляясь фейерверку.
И снова – камушки, камушки, камушки…
– Праздник? – спрашиваю у кого-то.
– Праздник.
– Какой?
– День газа.
– Почему – газа?
– Его долго не было в нескольких кварталах, во всех квартирах, а теперь вот вдруг пошел – люди празднуют! Им нужны праздники! А газ – хорошо! Газ – тепло, газ – пища!
– Так, значит!
– Их не заставлял никто, сами вот вышли – и музыка, музыка!
– Я понял уже!
– Да.
Я отошел от того. Мне спутников или поучителей не надо. Я и сам – поучитель!
Гармонист седой, кудрявый, залихватский. Русский. Смотрит в сторону, на гармонь свою не смотрит – и вдруг раз! – оскалился, будто пес, и такое обаяние в этом внезапном оскале, такие восторг и тоска! И усталость! И замысловатость! Многое в этом оскале! Старичок с кастаньетами поглядел на товарища своего по-особенному и несколько утишил свой стук, замер, тут и гармонист подобрался и вдруг запел хрипловатым, надтреснутым голосом:
«В наших трубах нету газа.»
Это даже ничего!
Вот когда лишуся глаза –
Не обрадуюся я…
«Э-эх!» – выкрикнул еще гармонист.
Частушка. Частушка. Она была, пожалуй, неказистой и несовершенной, но в ней гнездилось и нечто расхристанное, разудалое, скудосердое, как и весь народ этот скудосерд и расхристан. Не зря боятся его другие нации, другие территории, другие генералы, министры, правозащитники, мозговые тресты, подкомитеты и масонские ложи. Много страшного в этом народе, много подавленного и примечательного. Мистического, магнетического, магического, пряничного.
«Газ, гори! Газ, гори!»
Разжигайтесь, фонари!
Я иду вас бить да резать
От зари и до зари! У-ух!
Хороши эти люди, когда в руках их гармошки, кастаньеты и маракасы, когда заняты они делом, к которому Бог их приставил, определил и сподобил. В такие минуты ими можно и восхититься. Темны они и забубенны, когда не знают такого дела, а часто, очень часто не знают они своего дела. Потому-то долго еще не будет миру покоя, долго еще будут нации вздрагивать. Земля с дурью, с удалью, с размахом, но без инстинкта самосохранения.
Трагическая участь – быть русским! Ни за что бы не согласился.
Тут к играющим подошел еще гармонист, и баба, толстая и немолодая, перехватив плечной платок, пошла себе и пошла, сначала мелким и тихим шагом, а после все быстрей и быстрей, притопнула, взмахнула концами платка, будто крылами, и заголосила вдруг:
«На бензине, на газу»
Далеко вас завезу!
У меня машины нет,
Поломался драндулет! И-их!
И подошедший гармонист не остался в долгу:
«Эх, катушечки, да нитки!»
Я до девок безотказный!
Газ не твердый, газ не жидкий!
Газ газообразный! А-ах!
Тут и зрители, смеясь и галдя своей густой, многочеловеческой массой, тоже выкрикнули «а-ах!», фейерверк вспыхнул, раскатился треск фейерверка, я вздрогнул, потому что на меня явно кто-то смотрел. Наблюдал даже, наблюдал за мною одним.
Улыбка, заигравшая было на моем лице, быстро сошла с него. Как и свет фейерверка быстро сошел с неба. Я незаметно огляделся и пошел прочь. Неосторожны улыбки, играющие на лицах! Улыбки вообще неосторожны!
Я не увидел того, кто наблюдал за мной. Но кто-то это все-таки был – здесь я не мог обмануться!
Я не люблю громогласное, самодовольное, я удивляюсь тайному, сосредоточенному; я и сам полон тайного и сосредоточенного. Я привержен к нестерпимому и молитвенному. Потому празднества угнетают меня. И праздность тоже. А еще, сказал я себе, надо убить глаз свой, язык свой, ум свой, душу свою, надо набраться выражений неуклюжих, неловких, неудобоваримых.
Страница 3 из 5
